Читаем без скачивания Шторм - Борис Старлинг

– Это то, что ты хотел мне рассказать?

– Нет. В общем, да, но есть кое-что еще.

– Что это кое-что еще?

– Я спросил тебя, хочешь ли ты знать, почему затонул паром?

Она качает головой, но одновременно произносит: "Да".

"Ты должна двигаться! – кричала она той женщине на трапе. – Назад, вперед, куда хочешь, но не загораживай путь другим!" Женщина на нее даже не посмотрела.

Фрэнк рассказывает ей о не закрывшихся до конца наружных воротах и таинственном автомобиле, остающемся на дне моря.

– Ты хочешь сказать, что "Амфитрита" плавала с открытыми носовыми воротами? – уточняет она, когда он закончил. – И это никого не встревожило?

– Кейт, почти каждый паром выходит из гавани с открытыми носовыми воротами. Графики настолько плотные, что они едва успевают принять на борт все автомобили, а ворота закрывают уже отчаливая. Если бы каждый паром, который покинул гавань с открытыми дверцами, затонул, ты могла бы пешком добраться до Франции по обломкам. Без шуток.

Она заинтересовалась, но не особо. Ясно ведь, что позвал он ее ради чего-то другого, более, на его взгляд, важного. Кейт не торопит его, ведь, что бы то ни было, она прожила без этого знания всю жизнь, и еще несколько минут не имеют никакого значения. Кроме того, пусть не воображает, будто его будут о чем-то просить: такого удовольствия ему не видать.

Конечно, Кейт прекрасно понимает, что это по-детски, но что с того? В конце концов, отец вернулся в ее жизнь в самый неподходящий момент из всех возможных. Расследование двух убийств и попытки преодолеть синдром "Амфитриты" вроде бы не оставляют ей времени беспокоиться о чем-то еще, но вот ведь что странно: чем меньше у нее возможностей разобраться с отцом, тем более уязвимой по отношению к нему она себя чувствует.

Фрэнк прокашливается.

– Ты знаешь, почему я оставил твою мать, – говорит он, одновременно спрашивая и утверждая.

– За этим ты и пришел?

– Да.

– Хорошо. Ты завел интрижку и сбежал к любовнице.

Он качает головой, скорее печалясь, чем желая возразить.

– Похоже, в этой истории я не единственный, кого водили за нос.

Кейт чувствует себя так, будто кто-то ударил ее в солнечное сплетение. У нее перехватывает дыхание, в желудке скручивается тошнотворный ком.

– Чушь собачья.

– Нет.

– У мамы была интрижка?

– С Тони.

– С Тони? Тони, твоим лучшим другом?

Он кивает, она качает головой.

– Я в это не верю.

– Я застал их вместе в постели.

– Боже мой.

Он пожимает плечами.

– Поэтому я и ушел.

Кейт на верхней площадке лестницы, тогда как на нижнем этаже бушуют ссорящиеся родители. Ей пятнадцать лет, на стене ее спальни постеры с поп-звездами, которые поют о любви и разбитых сердцах, но никогда не о том, что происходит здесь: не о брани, криках, взаимных обвинениях, проникнутых злобой и ненавистью. Слов Кейт не разбирает, но это не имеет значения, как язык, на котором исполняется оперная партия. Здесь важны ритм, страсть, чувства.

– Но почему ты сказал мне, что это у тебя была связь? Вы пришли ко мне – я хорошо это помню, ты и мама, по очереди – и сказали одно и то же: что ты встретил другую женщину и уходишь, чтобы жить с ней.

– Мы обговорили эту версию между собой, прежде чем сказать тебе. Ты всегда обожала мать, Кейт. Больше, чем меня, во всяком случае.

– Но у меня не было неприязни к тебе. Во всяком случае тогда.

– Может быть, но к ней ты определенно относилась лучше. В какой-то мере это задевало меня, но такое – когда ребенок отдает предпочтение кому-то одному из родителей – случается нередко. Вас с Энджи связывали прочные узы, и, когда произошла вся эта история с Тони, мы встали перед выбором: или мы разрушим твои иллюзии насчет матери, или я возьму вину на себя. Мы могли спасти твои отношения с кем-то из нас, но не с обоими. Вот почему мы сделали вид, что виноват я.

Кейт опускает глаза и смотрит на отметины собственных зубов на сэндвиче. Аппетита как не бывало. Когда она поднимает взгляд, то видит, что к глазам отца подступили слезы.

– Это было предпочтительнее, Кейт. Я не был идеальным отцом для тебя, как не был и идеальным мужем для Энджи. Ну а все, что я сделал потом, ты можешь расценить как выбранный мною способ просить прощения.

Кейт вцепляется в край стола, стараясь встать на якорь реальности. На протяжении двадцати лет она боготворила мать, сперва во плоти, потом в воспоминаниях, и все это время с равной и противоположной страстностью ненавидела отца. И вдруг оказывается, что все это было результатом обмана. Что их роли – коварного изменника и несчастной, обманутой жены – были всего лишь личинами, за которыми скрывалось нечто совершенно иное.

Потом на нее накатывает слепящая волна ярости.

"Зачем нужно было возводить все эти песчаные замки лжи, будто бы предназначенные оберегать меня, а потом взять и в одночасье все разрушить?"

Работа в полиции приучила Кейт к тому, что если уж начал лгать, то не отступайся.

Черт, у нее теперь новая жизнь, и в ней все не так, как в прежней.

Она смотрит через столики на отца и по его лицу видит, как трудно было ему столько лет хранить все это в себе. Знать, что его ненавидят незаслуженно, иметь возможность положить этому конец – и не пользоваться этой возможностью. Терпеть и ждать.

Нахлынувший было гнев отступает. Что поделаешь, если правда приходит в разных обличьях и в самое неожиданное время. Она тянется, касается рукой его плеча.

– Спасибо, – говорит она. – Спасибо, папа.

В отличие от многих психологов-консультантов, привлеченных "Паромными перевозками", Джейн Бэвин постоянно практикует в Абердине. Ее офис выглядит как гостиная: картины в рамах на стене (обычный морской пейзаж Роджера Фишера над каминной доской она поспешно заменила на довольно невзрачный натюрморт), два кресла, софа и кофейный столик посредине.

– Начинайте, с чего вам удобнее. Говорите все, что считаете нужным. Мы можем подступить к проблеме отовсюду.

Бэвин заправляет выбившуюся прядь за правое ухо. С недавних пор, а точнее после того, как сестра сказала, что с зачесанными назад волосами она выглядит чересчур строгой, она стала носить их распущенными. Суровость – это вовсе не тот имидж, какой нужен, когда имеешь дело с травмированными клиентами.

Алекс нервничает, озирается по сторонам, а потом словно головой в омут, бросается в откровенность:

– Этот самый паром просто доминирует над всей моей жизнью. Что бы я ни делал, решительно все, так или иначе соотносится с тем, что произошло на борту "Амфитриты". Мало того что вся эта история без конца прокручивается у меня в голове, так и окружающие напоминают о ней то своим сочувствием, то любопытством. А мне из-за этого тошно. У меня все это в печенках сидит.

– И вы хотите узнать, почему вы чувствуете то, что чувствуете?

Алекс кивает.

– Хорошо.

Бэвин тратит полчаса, объясняя ему, что такое стрессовый посттравматический синдром и почему он ему подвержен, а потом рассказывает, как она может ему помочь:

– Для вас важно понять, что СПТС – это нормальная реакция психики на экстремальные события. Вот почему мы, психотерапевты, призываем людей как можно полнее излагать нам свои впечатления. Делая это, вы постепенно начинаете понимать, что в вашей реакции нет ничего необычного.

Вы ни в чем не виноваты, ваше достоинство не ущемлено, и ваш случай вовсе не уникален. Это просто травма, такая же, как ушиб или синяк, и из того, что она связана с вашим сознанием, а не с телом, вовсе не следует, что нет способа ее излечить. Волшебного средства исцеления нет, но зато есть множество методов, позволяющих справиться с синдромом и, следовательно, более или менее полно восстановить здоровье.

Она берет со стола рядом с собой буклет и вручает его Алексу.

– Если вы не против, я предложу вам прибегнуть к когнитивно-поведенческой терапии. Существует методика, известная как систематическая десенсибилизация, при помощи которой вас учат восстанавливать травматическое событие путем физической релаксации и воссоздания в воображении сцен, которые более или менее приближены к тому, что осталось в вашей памяти. При правильном подходе вы испытаете страх, не столь мощный, как изначально, то есть не настолько сильный, чтобы причинить новую травму, но и не настолько слабый, чтобы вы могли его проигнорировать. Стимулируя в вашем сознании страх, при условии пребывания в безопасной и комфортной среде, мы сможем снизить воздействие этих стимулов на вашу психическую реактивность. Надиктуйте десяти– или пятнадцатиминутную аудиозапись о случившемся на "Амфитрите". Опишите то, что происходило, произошло и что, как вам кажется, вы ощущали и делали. А потом прослушивайте эту запись раз в день. Возможно, она будет провоцировать столь болезненные переживания, что порой вам захочется выключить ее, но попытайтесь не поддаться этому искушению. Если вы все же будете выключать ее, не дожидаясь конца, делайте это, только когда прослушаете самую тяжелую для восприятия часть. Пока ваша психика не адаптируется к восприятию таких сеансов, вы не почувствуете улучшения. Впрочем, может быть, вы найдете, что конкретные аспекты записи, которые вызывают у вас максимальное расстройство, с течением времени будут меняться. Это тоже нормально. Представьте себе, что вы фотограф, делающий снимки травмы с разных позиций, в разных ракурсах, чтобы пытаться лучше разглядеть ее и постичь ее суть. Это понятно?