У него железная воля. Пройдет ли он подобное испытание?
Оливер, похоже, считал, что любому мужчине сгодится любая голая женщина, ибо все, что имеет значение, — это податливая плоть и то, что он может с ней делать. Но как же лицо, ум, душа женщины? Неужели это вообще не имеет значения? Неужели все дело в том, чтобы запихивать одну часть тела в другую, пока один из двоих — обычно мужчина, судя по тому, что ей удалось узнать, — не будет удовлетворен? Или же правы те, кто говорит, что соитие пробуждает в мужчине нежные чувства? Какое странное и жестокое правило придумал Создатель: женщина должна получить любовь, прежде чем согласиться на близость, тогда как мужчина должен получить близость, прежде чем он сможет испытать любовь.
— Сдается мне, у обнаженной женщины куда больше шансов заиметь ребенка, так и не обретя мужа, — заявила Астрид, и ее презрительный писк ворвался в мысли Маргариты, — поскольку какой же мужчина свяжет себя навсегда с женщиной, согласной отдаться и без этого?
— Si, — согласился Оливер, и глаза его дьявольски сверкнули, — но согласно существующим правилам мужчине приходится связывать себя с женщиной, не зная, какова она обнаженная, а также понравится ли она ему в постели.
— О да! — тут же согласилась с ним маленькая служанка. — Но только вы забываете, что как раз мужчин устраивает такой вариант, ведь правила создают они!
— Вообще-то священники, — возразил Дэвид, подавив смешок.
— Мужчины, которые никогда не женятся, — со страдальческим видом подхватил Оливер.
Маргарита присоединилась к тихому смеху, в котором звучало и сожаление, но все-таки запрятала мысль подальше, на случай, если такой вариант покажется ей стоящим.
Гром и молния грохотали все севернее, но дождь продолжал идти. Холод и сырость проникали всюду, и огонь, ярко пылавший в большом очаге, казался настоящим благословением. Астрид, из-за небольшого роста находившаяся ближе к полу, где постоянно ходили сквозняки, пожаловалась, что замерзла. Оливер предложил сопроводить ее в комнату на втором этаже, чтобы забрать оттуда плащ, и они двинулись наверх. Когда они ушли, Дэвид предложил Маргарите прогуляться по залу, чтобы разогнать кровь. Поскольку ничего не было хуже, чем сидеть и молчать, она встала и оперлась на предложенную им руку.
Они оказались не единственными, кто испытывал потребность прогуляться. Дэвид поклонился одному человеку, затем другому, и Маргарита приветствовала встречавшихся вслед за ним. Несколько слов этому, несколько — тому, отрывки новостей, и сплетни, и комментарии по поводу отсутствия короля в зале. Скорее всего, Генрих заперся у себя и изучал депеши, полученные из Лондона. Их принес гонец. Несколько дней назад с этим же гонцом прибыл посланник высокого ранга. Его свита вместе с вооруженным эскортом и добрым десятком наемников со всех концов Европы заполнили зал до отказа.
И только когда Маргарита и Дэвид обошли уже три четверти периметра зала, толпа поредела и у них появилась возможность спокойно побеседовать. Маргарита отчаянно пыталась придумать какую-нибудь тему для разговора, но поняла, что они с Дэвидом уже все обсудили за время его выздоровления. Бресфорд-холл, ее сестры, их мужья, ее племянницы и племянники — всем было уделено достаточно внимания, она поведала обо всех интригующих или захватывающих историях своей семьи. Ей оставалось лишь интересоваться самочувствием своего подопечного. Рана уже практически не тревожила его, и он даже обошелся без перевязки; головная боль и проблемы со зрением также пропали, хотя силы восстановились еще не полностью.
— Вы бы предпочли вернуться в свои покои? — спросила она, бросив быстрый взгляд на его хмурое лицо. — Вы уже довольно долго на ногах.
— Я чувствую себя намного лучше, когда двигаюсь. А помимо того мне вовсе не хочется принуждать вас опять оказаться в заключении вместе со мной.
Она заметила, что он весьма рассеян: похоже, не только ей есть о чем подумать.
— Это едва ли имеет значение, поскольку никаких других обязанностей у меня все равно нет.
— Но ведь, разумеется, есть что-то, чем бы вам хотелось заняться?
— Чем? Рукоделием? Света недостаточно. Кроме того, мы уже выяснили, как я отношусь к такому времяпрепровождению.
По его губам скользнула улыбка.
— Да, выяснили. — Он поднял ее левую руку и, раскрыв ладонь, принялся вращать кисть туда-сюда.
— Что вы делаете?
— Ищу следы уколов, — ответил он, прикрыв глаза, чтобы не выдать своего волнения. — Ага, вот они.
Укол нашелся на кончике ее среднего пальца — она укололась, когда шила Дэвиду новую рубаху — взамен той, которую пришлось выбросить после нападения. Дэвид поднес ее палец к губам и поцеловал крошечное пятнышко, после чего неожиданно лизнул его.
Она отдернула руку, словно ужаленная. Он немедленно погрузил кончик ее пальца во влагу и жар своего рта и стал посасывать его.
Нежная, но шершавая поверхность его языка, двигавшаяся по чувствительному кончику пальца, послала трепет восторга вверх по руке. Ощущение захватило Маргариту, как опьянение от крепкого вина, придав ей легкомысленности. Она шла вперед почти машинально, практически не осознавая, куда именно движется и кто ее окружает. Зал с тем же успехом мог быть пуст, за исключением ее самой и мужчины, в чьем теплом плену она пребывала.
Так продолжалось до тех пор, пока в нескольких шагах от них кто-то не воскликнул, очаровательно грассируя:
— Сэр Дэвид! Я слышала, что вы в зале, но уже оставила надежду увидеть вас сегодня вечером!
Этот голосок, высокий и по-ребячески восторженный, принадлежал миниатюрной блондинке. Одетая в великолепное платье самого бледного оттенка морской волны, какой только можно себе представить, идеально подчеркивающее синеву ее глаз, она сверкала от обилия драгоценных камней в массивной золотой оправе; особенно много камней было на кушаке, охватывавшем ее бедра — тонкие, как у гончих Генриха. Она порхнула вперед: ее покрывало из тончайшего шелка извивалось у нее за спиной, а руки раскинулись так, словно она непременно взлетит, если ее немедленно не поймают.
Дэвид вовремя отпустил Маргариту и взял незнакомку за обе руки. Он широко развел их, хотя для какой именно цели — чтобы не дать женщине вцепиться в него или чтобы должным образом оценить ее очарование, — сказать было решительно невозможно.
— Графиня, — торжественно произнес он, — я восхищен. Я думал, что вы навсегда присоединились ко двору Карла.
Блондинка скорчила гримаску отвращения.
— Мой дорогой супруг, граф, поддался уговорам выступить в качестве посредника между нашим Карлом и вашим королем Генрихом. Естественно, я не могла позволить ему совершить эту поездку в одиночестве.
