Суан едва сумела скрыть недовольную мину. Она сама намеревалась порыскать в Тел’аран’риоде. Когда бы Суан ни отправлялась в Башню в Мире Снов, всякий раз она представала там разными женщинами в различных платьях и всякий раз, сворачивая за угол, меняла обличье, но впредь ей нужно быть еще осторожней, чем прежде.
– Думаю, вполне понятно, почему Эгвейн отказывается от спасения. Это даже достойно похвалы – никто не желает, чтобы опять гибли сестры. Но затея очень рискованная, – продолжала Лилейн. – Никакого суда и ее даже не высекли? Что за игру ведет Элайда? Неужели она думает, будто ей удастся заставить ее вновь стать Принятой? Мне это кажется не очень-то вероятным. – Но сама Лилейн чуть кивнула, словно принимая во внимание такую возможность.
Разговор пошел в опасном направлении. Если сестры убедят себя, что им известно, где может быть Эгвейн, возрастают шансы на то, что кто-то все же попытается ее вызволить, не важно, караулят ее Айз Седай или нет. Попытка освободить Эгвейн очень рискованна, а если ее предпринять в неправильном месте, то риск только возрастает. И что хуже всего, Лилейн кое-какие мелочи упускает из виду.
– Эгвейн назначила заседание Совета, – язвительно заметила Суан. – Ты пойдешь?
Ответом ей стало неодобрительное молчание, и щеки Суан вновь запылали. Да, кое-что у Айз Седай въелось в самую глубину души.
– Разумеется пойду, – наконец сказала Лилейн. Прямое утверждение, однако была, была пауза. – Весь Совет пойдет. Эгвейн ал’Вир – Престол Амерлин, и у нас достаточно тер’ангриалов для путешествия по снам. Вероятно, Эгвейн объяснит, какой ей ведом способ, чтобы выдержать и не сломаться, если Элайда прикажет ею заняться. Мне бы очень хотелось услышать это.
– Тогда что ты имела в виду, когда просила меня быть тебе верной?
Вместо ответа Лилейн вновь неторопливо зашагала дальше. В лунном свете было видно, как тщательно она оправляет шаль. Бурин следовал за нею, как настороженный лев, едва заметный в ночных тенях. Суан поспешила нагнать их, таща Ночную Лилию за собой, пресекая попытки глупой кобылы опять ткнуться ей в ладонь носом.
– Эгвейн ал’Вир – законный Престол Амерлин, – наконец промолвила Лилейн. – Пока она жива. Или пока не усмирена. Если случится либо то, либо другое, мы снова вернемся к тому, что уже было: Романда будет добиваться посоха и палантина, а я – пытаться опередить ее. – Она фыркнула. – Стань она Амерлин, это будет катастрофа, ничем не лучше правления Элайды. К несчастью, у Романды тоже хватает сторонниц, чтобы соперничать со мной. Мы вновь окажемся на прежних позициях, за одним исключением: если Эгвейн умрет или будет усмирена, ты и твои друзья будете столь же верны мне, как преданны Эгвейн. И ты поможешь получить Престол Амерлин мне, вопреки поползновениям Романды.
Суан почувствовала себя так, словно у нее все внутренности превращаются в лед. За первым предательством из Голубой Айя не стоял никто, но теперь у одной Голубой сестры появилась причина предать Эгвейн.
Глава 2
Касание Темного
Беонин проснулась на рассвете – это было ее привычкой. Отблески восхода проникали в палатку сквозь застегнутый клапан входа. Если привычка хорошая, то она всегда во благо. За годы она воспитала в себе целый ряд таких привычек. Воздух в палатке еще хранил остатки ночной прохлады, но женщина не стала разжигать жаровню. Она не собиралась задерживаться тут надолго. Создав небольшое плетение, она засветила медную лампу, потом подогрела воду в кувшине, покрытом белой глазурью, и умылась над шатким умывальником с забрызганным засохшей мыльной пеной зеркалом. Практически все, что было в маленькой круглой палатке, казалось неустойчивым, начиная от маленького столика и заканчивая узкой походной кроватью. Единственным надежным предметом выглядел стул с низкой спинкой, настолько топорно сработанный, словно его кто-то позаимствовал из кухни какой-нибудь бедной фермы. Но Беонин привыкла к таким условиям. Не все суды, на которые ее приглашали, проходили во дворцах. Даже самая захудалая деревенька заслуживает справедливости. Она ночевала в сараях и амбарах, чтобы претворить это высказывание в жизнь.
Не торопясь, Айз Седай надела платье для верховой езды, ладно скроенное из жемчужно-серого шелка, – лучшее из тех, что у нее были с собой. На ноги она натянула узкие сапоги, доходившие до коленей. После этого она принялась расчесывать свои темно-золотистые волосы щеткой, когда-то принадлежавшей ее матери. Задняя часть этой щетки была искусно отделана слоновой костью. Отражение в зеркале было немножко искажено. Почему-то сегодня утром Беонин это раздражало.
У входа в палатку зашуршало, и мужской голос весело сообщил с мурандийским акцентом:
– Завтрак, Айз Седай, если вам угодно!
Женщина опустила щетку и обратилась к Истинному источнику.
Она так и не удосужилась обзавестись служанкой, и теперь ей постоянно казалось, что еду приносит каждый раз кто-то новый. Но полного седеющего мужчину, с чьего лица не сходила улыбка, она помнила. Повинуясь приказу, он вошел в палатку, неся поднос, накрытый белой салфеткой.
– Пожалуйста, Эвин, поставь его на стол, – сказала она, отпуская саидар.
В ответ мужчина заулыбался еще шире и поклонился, умудрившись не накренить поднос, а потом отвесил поклон еще раз, уже уходя. Многие сестры забывают о таких незначительных знаках внимания тем, кто стоит ниже них по рангу. А именно эти мелочи и смягчают жесткую реальность повседневной жизни.
Взглянув на поднос без особого энтузиазма, Беонин снова принялась причесываться. Этот ритуал она совершала дважды в день и находила его крайне умиротворяющим. Однако этим утром она почему-то не получала удовольствия от того, как щетка скользит по волосам, но мужественно заставила себя совершить ею сотню движений, прежде чем положить на умывальник рядом с гребнем и зеркальцем работы того же мастера. Раньше она могла холмы обучить терпению, но после Салидара это становилось труднее и труднее. А после Муранди стало и вовсе практически невозможным. Она приучила себя к этому, как приучила себя ходить в Белую Башню вопреки строгим материнским заветам, как приучила себя смириться с дисциплиной, принятой в Башне, и даже ее преподавать. Она была сообразительной девочкой, ей всегда хотелось большего. А Башня научила ее, что достичь большего можно, только умея держать себя в руках. И это умение было предметом гордости Беонин.
Контроль контролем, но размышления над завтраком из тушеного чернослива и хлеба дались ей не менее тяжело, чем ритуал с расческой. Когда сливы сушили, они были отнюдь не первой свежести; а после этого их еще и разварили до кашеобразного состояния. Айз Седай была уверена, что упустила пару черных пятнышек, красовавшихся на свежеиспеченном хлебе. Она постаралась убедить себя, что на зубах хрустели ржаные или ячменные семечки. Конечно, есть хлеб с долгоносиками ей приходится не в первый раз, но вряд ли это можно назвать приятной трапезой. У чая тоже был какой-то привкус, словно он уже начал киснуть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
