Я нашёл сумку с инструментами, перелез через борт ладьи. Меня тут же подхватили сильные руки и потащили вперёд. Я успел увидеть, как каперская шхуна медленно отошла от ладьи. Затем моряки «Варяжского моря» довольно грубо поволокли меня по трапу вниз, на вторую палубу.
Здесь довольно сильно пахло порохом, скудный свет масляного фонаря освещал небольшой круг, но даже и этого света хватало, чтобы увидеть масштабы разрушения. В бортах пушечной палубы зияли рваные дыры от шведских ядер, некоторые пушки были перевёрнуты, валялись обрывки верёвочных снастей, а сама палуба была липкой от крови. Шхуна была сильно потрёпана.
Меня завели в каюту. Здесь стоял стол и горели два светильника. На сундуке сидел сам адмирал — в разорванной форме с закопченным от пороховой гари лицом. Было ему около сорока, и принадлежность к мореходам выдавала шкиперская бородка.
Лицо можно было бы назвать даже приятным, если бы не глаза — какие‑то бесцветные, водянистые — но пронизывающие, и взгляд очень даже неприятный. Заглянуть в них второй раз вовсе не хотелось.
— Наш медикус убит. Из экипажа в живых осталось лишь четырнадцать человек, и почти все ранены. Но кому‑то же надо управлять кораблём и привести его в порт. Я не хочу, чтобы на этой чёртовой посудине все сдохли! Делай, что можешь, теперь эта каюта — твоё рабочее место. Как только прибудем в порт, ты свободен.
Деваться мне было некуда.
Двое каперов принесли первого раненого. Ему оторвало ядром руку по локоть, задело рёбра.
— Ром, вино покрепче есть?
— Ты работай — пить потом будешь, пока не заслужил.
— Мне именно для работы и надо — причём Много.
Капер удалился, и вскоре принёс две бутылки зелёного стекла с ромом.
С его помощью я положил раненого на стол, дал ему настойки опия, ополоснул руки ромом, щедро полил ромом культю у раненого.
Сначала капер смотрел на всё с интересом, но когда я достал инструменты, он выскочил из каюты. Может, так даже и лучше.
Я прооперировал раненого, сделал перевязку. Его унесли, а на его место положили второго. Едва взглянув на его живот, я понял, что он не жилец.
В открытую рану живота выпирал порезанный и размозженный кишечник, причём — вперемешку со щепками. В ране была тёмная, почти чёрная кровь. Видимо, есть разрыв печени.
Я покачал головой. Каперы быстро поняли безысходность положения моряка, а может — у них это было принято.
— Прости, Ральф!
Капер вытащил кривой абордажный нож и всадил его в сердце раненому. Затем извлёк нож из раны и не спеша обтёр об одежду только что убитого сотоварища. Вдвоём каперы подхватили тело, вынесли из каюты и через огромную дыру в борте пушечной палубы сбросили его в море.
Ни фига себе, порядки у них тут! А если и меня после завершения работы вот так же — ножом по горлу, и за борт? Ладно, прочь дурные мысли из головы, надо работать. Тем более что эти раненые моряки помогли нам уйти от шведов.
Я доставал из тел пули, куски щепок, ампутировал раздробленные руки и ноги. Устал так, что после того, как прооперировал последнего раненого, едва разогнул спину.
В изнеможении я сел на сундук. Пальцы рук подрагивали от напряжения, сами руки, как, впрочем, и одежда, были в крови. Ё–моё, запасной одежды‑то я не взял. Пристанем к пирсу в гавани, сойду на берег — от меня все шарахаться будут, а может, и арестуют — объясните, господин, откуда кровь на одежде?
Хлопнула дверь, и вошёл сам Карстен. Он посмотрел на меня и сказал что‑то матросу, который стоял у двери. Сам присел на рундук.
— Лекарь, ты неплохо поработал. Один человек умер, но я и так видел, что он не жилец. И что меня удивило — если оперировал наш медикус, прими Господь его душу, — так тихо на судне не было.
Карстен вытащил из‑за пояса небольшой кожаный мешочек и ловко швырнул его мне прямо в руки.
— Не хочешь ли перейти в мою команду? Головорезов у меня хватает, а вместо убитых новых наберу. Судно подремонтирую в порту — и снова в море.
Лицо его вдруг омрачилось. Он вытащил из отворота рукава трубку, взял её в рот и прикурил от свечи. По каюте поплыл ароматный дым. Отвык я уже от вида и запаха табака — гляди‑ка, в Европе курят уже вовсю.
— Не хочешь — неволить не буду, только сам подумай: за один удачный рейд денег можешь получить больше, чем за год–два работы до седьмого пота.
— Так‑то оно так, только не все эти деньги получат. Почти все раненые, которых я сегодня оперировал, к службе будут негодны. Кстати, а где два других судна — кажется, «Царица Анастасия» и «Весёлая невеста»?
— На дно пошли, — нехотя признал каперский адмирал. — Сегодня удача нам изменила — слишком много сил у шведов было. Да и командовал ими Хенрик Торн, я его вымпел на флагманском фрегате отлично видел. А он хитёр и удачлив.
Вошёл капер, принёс целый ворох одежды.
— Переодевайся, ты на мясника похож, — бросил Карстен и вышел.
Я снял свою окровавленную одежду, примерил принесённые штаны, курточку и рубаху. Переоделся. Посмотреть бы на себя в зеркало, но его в каюте не было. И то — не в дамском же я салоне, а на борту каперского, считай — пиратского судна. Надел на голову смешную шапочку — нечто среднее между беретом и пирожком. Выглядел я, наверное, смешно, но кто его знает, какая сейчас мода за границей — коротенькие штанишки носят или длинные?
Я подпоясался, сунул кошель за пояс и вышел на пушечную палубу. Команда мирно спала, и я поднялся по трапу наверх. У штурвала стояли рулевой и Карстен, сжимавший зубами трубку.
Неяркая луна едва освещала море. Чего они здесь видят? Так и на отмель или островок налететь можно — или они знают эти места как свои пять пальцев?
— Спать иди, медикус, — заметив меня, сказал каперский адмирал. — А хочешь выпить — пей, перекусить только утром можно будет.
Подышав свежим воздухом, я спустился в каюту и улёгся на сундук, благо — крышка его была плоской. Так, интересно — у Карстена из трёх кораблей остался лишь один, да и то здорово потрёпанный. Он что — вновь будет собирать эскадру или забросит каперство? А какое мне до этого дело? Надо поспать.
Вставшее солнце било прямо в лицо. Я продрал глаза. На судне слышалась возня. Я вышел из каюты. Матросы из легкораненых делали на палубе приборку — сбрасывали за борт куски досок, обрывки верёвок, замывали следы крови.
— Скоро в порт придём — надо прибраться, — буркнул Карстен. — На камбузе можно поесть.
Я отправился на камбуз, найдя его по запахам. Кок, который выглядел как бандит самого устрашающего вида, без слов навалил мне в оловянную миску овсянки, сверху припечатал куском солонины и добавил пару сухарей. Не ресторан, конечно, но утолить голод можно. Пока я ел, кок выглянул в иллюминатор и равнодушно сказал:
— Борнхольм проходим.
До меня не сразу дошло — потом сообразил, что остров Борнхольм — это же то место, где базировалась эскадра Карстена Роде. Тогда почему он идёт мимо?
— Куда мы идём?
— Копенгаген, — бросил неразговорчивый кок.
От Борнхольма до Ростока было не так уж и далеко, от Копенгагена — чуть ли не вдвое дальше. И что теперь — идти и требовать сменить курс? Смешно! Меня запросто скинут за борт, повесив на шею вместо камня мою сумку с инструментами. Придётся плыть с ними — иного выхода не было.
От нечего делать я прошёлся по шхуне — заодно осматривал раненых. Состояние их было вполне удовлетворительным.
Шхуна мне понравилась — конечно, я делал скидку на разрушения, полученные в бою. Видел я раньше пиратские суда — грязь и вонь. Карстен же содержал судно в чистоте и порядке. Скорее всего, он держал на судне железную дисциплину, причём держал жёстко — на пушечной палубе я видел парочку плетей. Провинившихся моряков клали на ствол пушки, руки связывали под стволом, и по голой спине боцман или назначенный из приближённых человек наносил отведённое количество ударов. Ещё на английском флоте любили протаскивать провинившихся на верёвке под килем.
В полдень следующего дня корабль причалил к портовой стенке Копенгагена, встав подальше от центра порта. Конечно, кому охота показывать всем изрядно повреждённый в бою корабль?
