Она пожала плечами:
— Так ведь сразу и не скажешь. Одно могу сказать: это очень интересно. Жизнь ощущается полной… ну, как парус полон ветра, — она засмеялась, — здесь вы как писатель наверняка должны меня понять.
— А он, мятежный, ищет бури… — проговорил я.
— Примерно так.
И я сделал очередную пометку в мысленной записной книжке.
— Еще чайку? — любезно предложил Владислав Ильич.
— Не откажусь.
— Это правильно, — одобрил он, — потому что теперь самое главное.
И приступил к изложению оперативной комбинации. Во-первых, на катране все прекрасно помнили, как писатель Краснов горланил, что он писатель…
— Кстати, вы прекрасно это сыграли, — вставила Наталья, — я по-хорошему позавидовала.
— Да мне и играть-то особо не надо было, — рассмеялся я. — Кричать, что я писатель? Так ведь это правда, и больше ничего.
— Ну, не скажите! Так сыграть надо суметь. Создать характер. Вы же не такой, как ваш персонаж там?
— Нет.
— Вот видите! Вы сделали образ. Между прочим, мы разыгрываем актерские этюды…
— Кстати, — как бы невзначай проявил осведомленность Ильич, — вы ведь на самом деле в кино снимаетесь?..
Пришлось признать, что так оно и есть. И мне показалось, что он перебил Наталью: она чуток сказала лишнего про этюды, приоткрыла занавес.
— Это нам тоже на руку. Короче говоря, так…
Он предложил распустить среди теневиков слух, что писатель Краснов впервые побывав в Катране, был схвачен и завербован КГБ. Теперь он человек конторы, и к нему не теперь лучше не лезть Сделаем вид, что вы наш внештатный сотрудник. Хотя, так оно и есть, если вы будете писать работы о нашей службе. Мы не торопим, понимаем, что творчество, процесс небыстрый и сугубо индивидуальный. Кстати, какие у вас ближайшие планы? Имеются?
— Имеются, — кивнул я и поведал о завтрашнем вылете в Ашхабад.
— Прекрасно! — сдержанно порадовался чекист. — То, что надо. Будут считать, что это мы вас отправили в командировку.
— Так-то оно так, — сказал я. — Но есть нюанс.
Я рассказал, что пока я буду в Средней Азии, здесь в Москве у меня останется женщина… не жена, а… словом, понятно.
— Трегубова Анастасия, — спокойно сказал Владислав Ильич, — известная актриса. Знаем, да. И о проделках ее мужа знаем. На этот счет будьте спокойны. Абсолютно. Она будет в безопасности.
Он скуповато разъяснил эту мысль: как там «каталы» выстраивают отношения со своими клиентами, как разбираются с ними — интереса не представляют, а Трегубова и его компанию легко укротить одним только намеком на то, что писатель Краснов, работает с КГБ, а комитет своих не сдает. И кто лишь попробует тронуть такого человека, моментально получит «по рогам» так, что не рад будет.
Я посмотрел на него, и он совершенно спокойно подтвердил:
— Даже не сомневайтесь. И к вам, и к Трегубовой они дорогу забудут. Мы сумеем внушить им правильное направление мыслей.
И он не то, чтобы улыбнулся, но умело обозначил улыбку, говорящую больше слов.
— Вас понял, — заговорил я по-деловому. — Когда вернусь из Туркмении, мы вернемся к разговору? Мне нужно поконкретнее обсудить тему будущего романа. Собрать материалы, побеседовать с вашими сотрудниками, обозначить границы публичности, чт можно, а что нельзя выносить на страницы книги.
— Да, конечно, — кивнул Владислав Ильич. — И к теме квартиры в Беляево тоже вернемся. Если поработаем успешно, то в течение года все должно получиться.
На том и распростились. Я не спеша отправился в редакцию на метро, размышляя.
Впрочем, это не назвать размышлениями. Мысль моя зацепилась за моего соседа Савелия Викторовича, и не отцеплялась. Сюжет! Быть может, роман моей жизни. То, ради чего я стал писателем. Это ощущалось одновременно и как груз и как подъемная сила. То, что тянет ввысь — и требует огромных затрат энергии и сил, душевных мук, бессонных ночей… Короче говоря, это счастье. Оно к разным людям приходит в самых разных ликах. К писателю — вот так, и ничего с этим не поделать. Да и не надо! Это же счастье.
Черт его знает, наверное, я разулыбался незаметно для себя, потому что пассажиры в вагоне стали как-то так на меня поглядывать: кто настороженно, кто с интересом. Я спохватился, насупился, окутался в глубокомысленную задумчивость, да так и не вышел из образа до конца поездки.
В редакции завотделом встретил меня хмуроватым взглядом и словами:
— Секретарь шефа забегала. Вся такая деловая, озабоченная. Просила срочно зайти.
Не раздеваясь, я зашел. Секретарша восторженно вскочила:
— Артемий Тимофеевич, я все сделала! Билет, командировка, вот они. Вылет завтра из Домодедова в девять тридцать. За командировочными в бухгалтерию зайдите. То есть в кассу.
И она уставилась на меня, явно гордясь собой. Я понял, что надо ее похвалить:
— Спасибо вам большое. Отлично справляетесь с работой. Думаю, надо намекнуть… — кивнул в сторону двери шефа, — чтобы выписал премию. Как считаете?
Лариса зарделась, засмущалась:
— Ой, Артемий Тимофеевич… Ну, мне как-то неудобно… — и даже захихикала, но не отказалась.
Я сделал многозначительное лицо:
— А кто у него сейчас?
— Ой, знаете… — и перешла на шепот. Я узнал, что там постоянный автор журнала, страшный зануда, старый хрен, с сороковых годов производящий унылые бездарные повести на производственные темы, а для романов у него не хватало умственных потенций. Главный и рад бы от него избавиться, да не может. Тот ему когда-то помогал с публикациями. А теперь как клещ вцепился! Носит сюда свое…
Она не договорила, и я помог:
— Хреново.
— Так и есть. Боюсь, это надолго, загляните через час. А лучше полтора!
Я сходил в бухгалтерию, получил хорошие командировочные — сверх ожиданий, как говорится. Мелочь, а приятно… А по правде говоря, даже не
