Что будет с библиотекой после вашей смерти?
Ж.-Ф. де Т.: Жан Клод, вы говорили, что вам пришлось продать часть вашей библиотеки и что вы не слишком переживали по этому поводу. Я хотел бы спросить вас теперь о дальнейшей судьбе созданных вами коллекций. Человек, собравший такую коллекцию произведений книжного искусства, просто обязан представлять себе, что станется с ней, когда он больше не сможет ей заниматься. То есть, если позволите, я хотел бы поговорить о судьбе ваших книжных собраний после вашего ухода.
Ж.-К. К.: Моя коллекция действительно была урезана, и, как ни странно, я нисколько не горевал по поводу продажи целой партии прекрасных книг. Даже наоборот, в связи с этим я пережил нечаянную радость. Я передал Жерару Оберле часть моего собрания сюрреалистов: там были неплохие книги, рукописи, издания с посвящениями. Я поручил Оберле потихоньку их распродать.
В день, когда я наконец расплатился со всеми долгами, я позвонил ему, чтобы узнать, как идут дела с продажей. Он сказал, что осталось еще довольно много книг, которые так и не нашли покупателя. Я попросил переслать их мне обратно. С тех пор прошло больше четырех лет. Забвение начало делать свое дело. Я вновь обрел свои же книги, испытав при этом восторг первооткрывателя. Это как большие нетронутые бутыли, которые вы считаете давно выпитыми.
Что станет с моими книгами после моей смерти? Это решат моя жена и дочери. Просто в завещании я, наверное, оставлю такую-то книгу такому-то из моих друзей. Оставлю в качестве посмертного подарка, как знак, как эстафетную палочку. Чтобы быть уверенным, что он меня не забудет совсем. Я как раз размышляю, какую из книг я хотел бы завещать вам. Ах, если бы у меня был Кирхер, которого у вас не хватает… но у меня его нет.
У. Э.: Что касается моей коллекции, то я, разумеется, не хочу, чтобы она была распродана по частям. Мои родственники могут подарить ее какой-нибудь публичной библиотеке или продать на аукционе. Тогда она достанется целиком какому-нибудь университету. Для меня это самое главное.
Ж.-К. К.: Вот у вас настоящая коллекция. Это произведение искусства, которое вы долго создавали, и не хотите, чтобы его разделяли на части. Это нормально. Коллекция говорит о вас, быть может, не меньше, чем ваши собственные произведения. О себе я могу сказать то же самое: эклектичность состава моей библиотеки многое может обо мне сказать. Всю жизнь меня упрекали в том, что я разбрасываюсь. Значит, моя библиотека является моим отражением.
У. Э.: Не знаю, является ли моя библиотека моим отражением. Я уже говорил, что собираю произведения, которым не верю, так что это мое отражение наоборот. Или, может быть, это отражение противоречивости моего ума. Моя неуверенность продиктована тем, что я показываю свою коллекцию очень немногим. Книжная коллекция — это штука для уединенного времяпрепровождения, вроде онанизма: редко встречаются люди, способные разделить вашу страсть. Если у вас есть восхитительные картины, к вам будут приходить, чтобы ими полюбоваться. Но вы никогда не найдете человека, который бы испытывал неподдельный интерес к вашей коллекции старых книг. Люди не понимают, почему вы придаете такое значение маленькой, ничем не примечательной книжке и почему она стоила вам многих лет поисков.
Ж.-К. К.: В оправдание вашей порочной склонности скажу, что у вас с книгой, вероятно, почти личная связь. Библиотека — это словно компания, сборище живых друзей, личностей. Когда вы чувствуете себя одиноким и подавленным, вы можете обратиться к ним: они всегда здесь, рядом. Впрочем, бывает, что, копаясь в книгах, я нахожу среди них такие, о которых давным-давно забыл.
У. Э.: Я же сказал, это грех для одиноких. По каким-то таинственным причинам наша привязанность к какой-либо книге никак не соотносится с ее ценой. У меня есть книги, к которым я очень привязан, но они не имеют большой коммерческой ценности.
Ж.-Ф. де Т.: Что представляют собой ваши коллекции с точки зрения библиофила?
У. Э.: Мне кажется, обычно люди путают личную библиотеку с коллекцией старинных книг. В моем основном доме и в других домах пятьдесят тысяч книг. Но это книги современные. Раритетные книги — это тысяча двести названий. Но я провожу еще одно различие: старинные книги — это те, которые я выбрал (и оплатил), а современные книги — те, что я покупал на протяжении многих лет, а также те (и их становится все больше), которые мне дарят в знак уважения. И хотя я в огромных количествах раздаю их студентам, остается довольно много, отсюда такая цифра — пятьдесят тысяч.
Ж.-К. К.: Если не считать моей коллекции сказок и легенд, у меня примерно две тысячи старинных книг из общего числа в тридцать — сорок тысяч. Но некоторые из этих книг являются балластом. Например, вы не можете расстаться с книгой, которую вам посвятил друг. Этот друг может прийти к вам в гости. И нужно, чтобы он увидел свою книгу на видном месте.
Есть люди, которые вырезают страницу с посвящением, чтобы продать этот экземпляр букинистам. Это примерно так же низко, как разрезать инкунабулы, чтобы распродать их по листочкам. Мне думается, и вы получаете книги от всех друзей, какие только могут быть у Умберто Эко по всему миру!
У. Э.: Я делал подсчет на эту тему, но он немного устарел. Надо бы обновить данные. Я взял цену квадратного метра в Милане для квартиры, находящейся не в историческом центре (слишком дорого), но и не на пролетарской окраине. И мне пришлось смириться с мыслью, что за жилье с определенными городскими удобствами я должен платить 6000 евро за метр, то есть за пятьдесят квадратных метров площади — 300 000 евро. Если теперь я вычту двери, окна и другие элементы, которые неизбежно съедают, так сказать, «вертикальное» пространство квартиры, иначе говоря, стены, вместо которых можно было бы поставить книжные стеллажи, то остается только двадцать пять квадратных метров. Итак, один вертикальный квадратный метр обходится мне в 12 000 евро.
Подсчитав минимальную цену библиотеки, состоящей из шести стеллажей, самой дешевой, я получил 500 евро за квадратный метр. В квадратном метре из шести полок я мог бы, пожалуй, поместить триста книг. Значит, место для каждой книги обходится в 40 евро, то есть дороже самой книги. Следовательно, к каждой посылаемой мне книге отправитель должен прилагать чек на соответствующую сумму. Для альбомов по искусству, так как они большего формата, сумма будет гораздо больше.
Ж.-К. К.: То же самое с переводами. Как вы поступаете с пятью экземплярами на бирманском языке? Вы думаете: если когда-нибудь я встречу бирманца, я ему подарю. Но вам-то надо встретить пять бирманцев!
У. Э.: У меня весь подвал заполнен переводами моих книг. Я пытался рассылать их по местам заключения, сделав ставку на то, что в итальянских тюрьмах немцев, французов и американцев меньше, чем албанцев и хорватов. Поэтому я отправил туда переводы моих книг на эти языки.
Ж.-К. К.: На сколько языков переведено «Имя розы»?
У. Э.: На сорок пять. Такая цифра получилась благодаря падению Берлинской стены и тому факту, что раньше русский был обязательным языком для всех советских республик, а после падения стены пришлось переводить книгу на украинский, азербайджанский и т. д. Потому цифра такая огромная. Если каждый перевод помножить на пять-десять экземпляров, вот вам уже от двухсот до четырехсот томов, лежащих мертвым грузом в подвале.
Ж.-К. К.: Сделаю одно признание: иногда я, бывает, их выбрасываю, чтобы спрятаться от себя самого.
У. Э.: Однажды я согласился войти в состав жюри премии Виареджо[366], чтобы угодить его председателю. Я сидел в секции «эссе» и обнаружил, что каждый член жюри получает все книги, участвующие в конкурсе, вне зависимости от категорий. Одни только стихи — а вы, как и я, знаете, что мир полон поэтов, печатающих за свой счет высокую поэзию, — я получал ящиками и не знал, куда их девать. Прибавьте к этому остальные секции конкурса. Мне казалось, что нужно сохранить эти произведения в качестве рабочих материалов. Но очень быстро передо мной встала проблема нехватки места в доме, и, к счастью, я наконец отказался от участия в жюри премии Виареджо. Тогда поток прекратился. Но поэты все же опаснее всех.
Ж.-К. К.: Слышали этот анекдот, гуляющий по Аргентине, где, как вы знаете, живет огромное количество поэтов? Один поэт встречает старого друга и говорит ему, запуская руку в карман: «Ах, как ты кстати, я как раз написал стихотворение, сейчас я тебе его прочитаю». Тогда другой тоже запускает руку в карман и говорит: «Погоди, я тоже написал стихотворение!»
