Я спросил его о двух улыбках. Он хорошо помнил о них и был убежден, что они сигнализировали о наличии связи и воздействия. Улыбки, которые появились в ключевые моменты его работы, означали, что Мари поняла и приняла послание.
Однако, давно зная Мари, я интерпретировал эти улыбки совершенно иначе. Возьмем первую, когда Майк предложил Мари получить побольше информации от своего хирурга, доктора Z. Их отношения – это целая история!
Они впервые встретилась двадцать лет назад, когда были однокурсниками в Мехико. В то время он настойчиво, но безуспешно пытался за ней ухаживать. Она ничего не слышала о нем до того, как с ее мужем не произошла автокатастрофа. Доктор Z., тоже переехавший в США, работал в госпитале, куда привезли ее мужа после несчастного случая, и был главным источником медицинской информации и человеческой поддержки для Мари в течение всего времени, пока ее муж лежал в терминальной коме со смертельной раной головы.
Почти сразу же после смерти ее мужа доктор Z., несмотря на то, что у него была жена и пятеро детей, возобновил свои ухаживания и сексуальные заигрывания. Она с негодованием отвергла его, но это его не отпугнуло. По телефону, в церкви, даже в зале суда (она подала в суд на госпиталь, обвинив его в халатности, повлекшей смерть мужа) он подмигивал и смотрел на нее с вожделением. Мари считала его поведение отвратительным и отвергала его все более резко. Доктор Z. успокоился только тогда, когда она сказала ему, что он ей противен, что он – последний мужчина в мире, с которым она завела бы роман, и что если он не прекратит к ней приставать, она сообщит его жене, женщине весьма крутого нрава.
Когда Мари выпала из кабины фуникулера, она ударилась головой и была без сознания около часа. Очнувшись от невыносимой боли, она почувствовала себя отчаянно одинокой: у нее не было близких друзей, а двое ее дочерей находились в Европе на каникулах. Когда медсестра «Скорой помощи» спросила, как зовут ее врача, она простонала: «Позвоните доктору Z.». По общему мнению, он был самым талантливым и опытным челюстно-лицевым хирургом в округе, и Мари чувствовала, что слишком многое поставлено на карту, чтобы рисковать с неизвестным хирургом. Доктор Z. сдерживал свои чувства во время первых основных хирургических процедур (несомненно, он сделал прекрасную работу), но во время послеоперационного лечения его понесло. Он был саркастичен, авторитарен и, мне кажется, садистом. Убедив себя в том, что у Мари истерически преувеличенная реакция, он отказался прописать нужные обезболивающие и успокоительные препараты. Он пугал ее бесцеремонными утверждениями об опасных осложнениях или остаточных лицевых повреждениях и угрожал отказаться лечить ее, если она будет продолжать жаловаться. Когда я разговаривал с ним о необходимости облегчения боли, он становился агрессивным и напоминал мне, что знает намного больше, чем я, о хирургической боли. Возможно, предположил он, я устал лечить разговорами и хочу сменить специальность. Я опустился до того, что выписал ей успокоительное sub rosa (тайно. – Прим. ред.).
Многие часы я выслушивал жалобы Мари на боль и на доктора Z. (который, как Мари была убеждена, лечил бы ее лучше, если бы она даже теперь, с лицом, искаженным от боли, приняла его сексуальные предложения). Сеансы в его кабинете были унизительны для нее: каждый раз, когда его ассистент покидал комнату, он начинал делать непристойные намеки и часто прикасался руками к ее груди.
Не в силах помочь Мари в ее ситуации с доктором Z., я настаивал на том, чтобы она поменяла врача. По крайней мере, убеждал я, ей нужно проконсультироваться с другим челюстно-лицевым хирургом, и называл ей имена прекрасных консультантов. Она ненавидела все то, что с ней происходило, ненавидела доктора Z., но любое мое предложение встречалось фразой, начинающейся с «но» или «да, но…». Она мастерски владела искусством говорить «да, но» (на профессиональном языке это называется «жалобщик, отвергающий помощь»). Ее главное «но» заключалось в том, что, поскольку доктор Z. начал работу, он – и только он – действительно знает, что происходит у нее во рту. Она ужасно боялась, что ее рот или лицо навсегда останутся деформированными. (Она всегда очень заботилась о своем внешнем виде, а тем более теперь, когда осталась одна.) Ничто – ни гнев, ни гордость, ни оскорбительные прикосновения к груди – не могло перевесить ее потребность в функциональном и косметическом восстановлении.
Было и еще одно дополнительное, но важное соображение. Поскольку кабина фуникулера накренилась, что и вызвало ее падение, она начала судебный процесс против города. В результате своей травмы Мари потеряла работу, и ее финансовое положение было шатким. Она рассчитывала на существенную финансовую компенсацию и боялась вступать в конфликт с доктором Z., чье важное свидетельство о степени ее повреждений и ее страданий могло бы стать решающим для победы в этом процессе.
Таким образом, Мари и доктор Z. сплелись в сложном танце, фигуры которого включали отвергнутые ухаживания хирурга, иск на миллион долларов, сломанную челюсть, несколько выбитых зубов и прикосновения к груди. Именно в эту невероятную неразбериху Майк – конечно, не зная всего этого – внес свое невинное и резонное предложение, чтобы Мари попросила своего доктора помочь ей понять свою боль. И в этот момент Мари улыбнулась.
Второй раз она улыбнулась в ответ на столь же бесхитростный вопрос Майка: «Вы бы стали кормить свою собаку отравленной пищей?» За этой улыбкой тоже была своя история. Девять лет назад Мари и ее муж Чарльз приобрели собаку – неуклюжую таксу по имени Элмер. Хотя в действительности Элмер был собакой Чарльза, а Мари питала неприязнь к собакам, она постепенно привязалась к Элмеру, который много лет спал с ней в одной постели.
Элмер стал старым, больным и раздражительным и после смерти Чарльза требовал так много внимания к себе, что, возможно, сослужил Мари хорошую службу: вынужденная занятость часто становится подспорьем в горе. Элмер превосходно отвлекал ее от душевной боли на ранних стадиях. (В нашей культуре эта занятость обеспечивается устройством похорон и бумажной работой, связанной с имуществом и медицинской страховкой.)
Примерно после года психотерапии депрессия Мари улучшилась, и она обратилась к переустройству своей жизни. Она была убеждена, что может достичь счастья, только выйдя замуж. Все остальное представлялось ей прелюдией: все другие типы дружбы, все другие переживания были только способом убить время, пока ее жизнь не возобновится с новым мужчиной.
Но Элмер оказался главной преградой на пути Мари к новой жизни. Она была озабочена поиском мужчины, однако Элмер, очевидно, считал, что пока он рядом, других мужчин им в доме не надо. Он выл и кусал незнакомых людей, особенно мужчин. У него постоянно было недержание: он отказывался мочиться на улице и вместо этого, дождавшись возвращения домой, орошал ковер в гостиной. Никакие наказания и воспитательные меры не помогали. Если Мари оставляла его на улице, он выл не переставая, так что соседи, даже живущие далеко от нее, звонили, чтобы заступиться за него, или требовали что-то сделать. Если она каким-то образом наказывала его, он отвечал тем, что пачкал ковры в других комнатах.
Запах Элмера заполнил весь дом. Он встречал посетителей у входной двери, и никакие проветривания, шампуни, дезодоранты или духи не могли его заглушить. Стесняясь приглашать гостей домой, она сначала пыталась компенсировать это приглашениями в рестораны. Постепенно она отчаялась наладить какую-либо нормальную социальную жизнь.
Я вообще не большой любитель собак, но эта казалась мне абсолютным чудовищем. Я видел Элмера один раз, когда Мари привела его ко мне в кабинет – дурно воспитанное создание, которое целый час рычало и с шумом вылизывало свои гениталии. Возможно, именно там и тогда я решил, что Элмера нужно убрать. Я не собирался позволить ему разрушить жизнь Мари. А заодно и мою.
Но тут обнаружились значительные препятствия. Дело не в том, что Мари была нерешительной. В доме обитал еще один жилец, загрязнявший воздух – квартирантка, которая, по словам Мари, питалась исключительно тухлой рыбой. В этой ситуации Мари действовала с исключительным рвением. Она последовала моему совету и вступила в открытую конфронтацию; и когда квартирантка отказалась изменить свои кулинарные привычки, Мари без колебаний попросила женщину убраться.
Но с Элмером Мари чувствовала себя в ловушке. Он был собакой Чарльза, и частица Чарльза еще жила в Элмере. Мы с Мари без конца обсуждали ее возможности. Обширная и дорогая ветеринарная диагностика недержания не приносила никакой пользы. Визиты к зоопсихологу и тренеру также оказались бесплодными. Постепенно она с горечью осознала (будучи, конечно, подстрекаемая мною), что с Элмером необходимо расстаться. Она обзвонила всех своих друзей и спросила, не возьмут ли они Элмера, но не нашлось ни одного сумасшедшего, который согласился бы взять такую собаку. Она дала объявление в газете, но даже обещание бесплатной еды для собаки не вызвало ни у кого энтузиазма.
