Читаем без скачивания Русалия - Виталий Амутных

— Пошли, — сказала Карвонопсида тем величественным глубоким голосом, противоречить которому Константин никогда не решался. — От тебя немногого требуется. Все уже готово, и все сделают без тебя. Но уж показаться перед людьми, вдохновить их тебе придется. Символ ты наш. Да! — царица чуть отклонила голову под темной накидкой к Нофу. — Как же его такого показывать?

— Мне кажется, — человеку постороннему могло бы показаться, что Василий говорит вкрадчиво, но под этой заученной ласкательностью всяк, кого так или иначе сводила судьба с дворцовым евнухом, тотчас же опознал бы пресловутую несгибаемую, железную волю, — их царственность согласятся немного освежиться холодной водой. Мы добавим в нее декокт из цветов бергамота.

Почтительность слуги выглядела скорей насмешкой хозяина, и это несколько покоробило не знавшее рубежей самолюбие огненноокой царицы, но она ничем не выдала своих чувств, лишь сделала шаг к сыну и, положив ему руку, сверкавшую самоцветами Индии и Китая, на худое плечо, произнесла более доверительным тоном (что евнуху следовало бы расценить как напоминание, — порфирородство пока еще никто не отменял):

— Пойдем. Время пришло.

Константин невольно кинул быстрый взгляд в ту сторону, где выделялся из полумрака один только большой живот, принадлежавший человеку, к которому он всегда испытывал какой-то неизъяснимый страх. Человека этого скрывала тень, но нетрудно было представить не только всю тяжелую округлую фигуру его целиком, нежно-розовую кожицу затекшего жиром и оттого бесформенного лица, но и узенькие жестокие глазки, и неизбывную едва уловимую то ли злую улыбку, то ли гримасу страдания на полных и ярких женских губах. Но сокрушительный удар любому сознанию наносил тот парадокс, что несмотря на учиненное над этим человеком в молодые годы насилие, — не взирая на женские формы тела, певучесть голоса и округленность жестов, — из-под этой, казавшейся вчистую поддельной, лицедейской внешности на мир смотрел сильный и властный мужчина. Он был в тысячу раз больше мужчиной, чем столь популярные у дворцовых матрон, прославленные своей удалью самцы, которые от частого общения с женщинами, как водится, сами становились женщинами, преисполняясь женскими привычками, проникаясь женскими проблемами, а в результате растворяясь в женском мировоззрении. Однако, кто же не знает, что не только привычки и поступки могут менять сущность личности, в той же мере на это способны влиять и внешние перемены. Так каково же должно было быть могущество духа этого существа, изыскивавшего в себе силы противостоять принуждению обстоятельств?! И сейчас, отодвигая гору сброшенных навалом книг, Константин, содрогался душой от необходимости входить в соприкосновение с могучей волей этого человека с наружностью исполнителя комических представлений и невольно пытался представить, как же должен был бы выглядеть тот, если бы с ним не случилось того, что случилось… Если бы… Но «если» — это умозрение бедных и расслабленных.

— Их царственности разумно было бы облачиться во влаттий[246], - отраженный темными мозаичными сводами библиотеки, как-то странно сверху прилетел негромкий мелодичный голос Василия Нофа.

— Да-да, — поддержала его августа. — Ты должен выглядеть соответствующе. Сделай это поскорее. Тебя ждут братья.

Под братьями она, конечно же, понимала сыновей автократора Романа Лакапина — Стефана и Константина, и тот же миг иглистое покрывало ужаса охватило его с головой: он вспомнил случайно подслушанный разговор матери с женой Еленой («Это происходило, кажется, где-то здесь поблизости… Ну конечно, у колонн фасада!»), из которого недвусмысленно явствовало, что новый перераздел имущественных услад может не только обойти законного наследника престола, но и попросту уничтожить его. Ни с того ни с сего в голове завертелась фраза: ты погубишь говорящих ложь, кровожадного и коварного гнушается Господь… С лицом белым, как тот негаданный снег на веерных листьях хамеропсов, Константин поднялся из-за стола, в нарастающей панике чувств трепетно переводя взгляд с матери на Василия и обратно.

— Иди, не бойся, — подтолкнула сына шагнувшая ему навстречу мать.

— Мама… — умоляюще выкатил на нее влажные глаза Константин.

— Тьфу! Слизняк, — сверкнули в полумраке огненные очи Зои Карвонопсиды. — Иди же!

И некая темная неохватная умом сила потащила их пьяную царственность сквозь едкие ужимки вконец разнуздавшихся проворных ночных теней. Константин стремился отводить шаткий взгляд от глубин ночи, но на краю его взгляда все равно появлялись верткие силуэты каких-то людей, с факелами, светильниками и без, напряженные или злобно веселые лица, тайный блеск наконечников копий и кинжальных лезвий; он старался ничего не слышать, но на самом краю его слуха то и знай трепетали беспокойные шепоты-лепеты, подобные змеиному шипу затаенные команды кентархов[247], мягкий топот обернутых шерстяной тканью ног… «Помазанник Божий» всецело отдался вожделению мутного потока времени, прокладывавшего себе под покровом ночи, как казалось, новое русло. Он и не заметил, как на нем очутились пурпурные одежды (имеет ли цвет какое-то значение при отсутствии света?), как в заключение почти чародейных перемен среди цветных полированных мраморов, мозаик, кружев резных каменных полов, роскоши инкрустированной орнаментики наконец глазам предстала золото-пурпурная обстановка одного из парадных залов, и точно налившийся объемом, а затем и самой жизнью, герой здешней стенной росписи, изображавшей сцены войн, охоты и какие-то маловразумительные аллегории, навстречу Константину выдвинулась кряжистая фигура Стефана Лакапина.

— Сейчас его приведут, — все армянское лицо этого уже давно немолодого мужчины было сложено из очень крупных частей, но сейчас и подернутые восточной томностью глаза, и все еще чувственный рот, и, конечно, такой дерзкий тяжелый отцовский нос, соединяла не вышколенная самоуверенность, но нервный трепет, смахивавший уже на лихорадку. — Видишь, ради будущего Романии мы с братом готовы пожертвовать отцом. Думаю, этого поступка довольно для того, чтобы не усомниться в серьезности наших намерений.

Точно еще один живописный образ, сошедший с украшавшей зал фрески, промелькнул стратиг Диоген.

— Два из моих каталогов[248] у стен Дворца, — коротко доложил он то ли Стефану, то ли Константину. — Друнгарий виглы готов в любой момент в случае чего дать приказ открыть ворота Дворца. Равдухи разоружены, не смотря на то, что большинство из них на нашей стороне.

Диоген исчез, точно был вновь поглощен созданной на стене рукой художника повестью, изображавшей триумф императора Юстиниана над готами и вандалами.

— Но мы тоже хотели бы иметь какие-то ручательства… — это говорил, кажется, опять Стефан.

— Я твоя сестра, — рядом вспыхнула золотом Елена. — Я той же крови, что и ты. Какой тебе еще нужен залог. Уже поздно отступать, — что должно было свершиться, свершилось…

Все плыло перед глазами Константина: текучие ритмы колонн, архитравов, карнизов сплавлялись с дерзкими созвучиями ярких цветовых пятен росписи, гибкие линии орнаментальных животных и растительных мозаик гнулись все причудливее, скрючивались, извивались и наконец уплывали косо вверх по волнам золотого меандра. И это рождало ощущения бескрайности и беспомощности, в котором невозвратно тонуло истерзанное человеческое естество.

Близок конец неизбежный,И меч порешит вашу ссору,О, горькие жертвы Эринний!

Холод сквозняка, пронесшегося через зал, принудил взгляд Константина покинуть золотые своды и опуститься долу. Движение продолжалось и здесь. Чье-то орнаментальное лицо… Мозаика? Протоспафарий[249] Василий по прозванию Петин! Что говорит? «Часть вестиаритов Романа оказала сопротивление. Их пришлось уничтожить». А что это за темные брызги на его лице? И на груди кровь… Ах да, он же сказал, что тех пришлось уничтожить. Но когда же придет черед его самого? В этот час? На следующий день? Неделю спустя? Или все-таки, вручив автократорство Стефану, все эти данаты, наместники фем, еврейские ростовщики, решительно утесненные правителем-армянином, торговцы, некоторое время остававшиеся не у дел родовитые семьи, заварившие сию кровавую кашу, все-таки успокоятся и оставят за ним, законным наследником престола, право на жизнь в прежнем качестве второго соправителя, пусть даже третьего? Или на всякий случай они решат надежнее очистить тучное поле наслаждений от какой бы то ни было угрозы новых перестроек? Прилетавшие со всех сторон крики и топот становились все гуще, все возбужденнее. Вот уж пестро-восточная шкатулка зала наполняется какими-то странными людьми, явно чуждыми ее досточтимой напыщенности. Вот опять мать… Крестится истово. А что это за монах? Старик… Двое дюжих молодцев крепко держат его за локти. Роман?! Это Роман Лакапин?!! В монашеской рясе?! Рядом с ним младший из его сыновей, тезка Константина — Константин Лакапин; говорит: