Все это время из гостиной сюда проникала приглушенная музыка. Уд сидел на краю ванны, закрыв глаза. Мелодию в оркестре низким женским голосом вела виолончель. Эта музыка качала на волнах, как большая река, погружала в себя целиком, как женщина. Музыка сама будто бы впитала видовую память женщины от первой девочки до последней старухи, и память большой реки, помнящей в себе, на себе ход всех тяжелых барж и пароходов, скольжение рыбацких плоскодонок, блуждания бессчетного числа рыбьих стай всех пород и поколений, бороздивших в разное время ее большое протяженное и глубокое тело. Женщина-музыка-река сжималась от щекотки, вспоминая плескавшегося у берега малыша, он сидел в воде и шлепал, бил по ней ладошками… Она не предала забвению ни одного любовника-ныряльщика в свои омуты, хранила тоненькую искру сладкой боли — это кто-то когда-то бросил в нее монетку, чтобы, по поверью, снова в ней побывать… Все помнит эта творящая душа музыки-женщины-реки, никто у нее не забыт — ни несчастный утопленник, которого она приняла в себя и которого обсасывали ее сомы и щипали окуни, ни копошащиеся в ее донном иле полипы, ни гады греха, выползавшие из прорубей в зимние ночи в страшный для них праздник водосвятия.
Уд почувствовал легкую слабость, но девушка ничего не замечала. Музыка умолкла. Девушка по-прежнему просто лежала в воде и играла с пеной. Она отдувалась от наползавших на подбородок пустотелых сугробов, и тогда в их пористом веществе образовывались сквозные пещеры и гроты, которые постепенно теряли очертания и затягивались. Уд любовался прелестным созданием, он сидел на краю и глупо протыкал пальцем воздушные пенные пузыри… Его слабость прошла, все задние мысли улетучились, он чувствовал себя, как тогда в ресторане, когда смотрел на Зиночку-младшую: никакой похоти, одно умиление.
«Да, да, да… — стучало у него в голове, — вот кто настоящая Афродита… вот, уже родилась из пены…»
Он расчувствовался, вытер влажный палец о брючину, сделал девушке козу. Она заливисто засмеялась, как ребенок, и погрузилась с головой в воду, потом вынырнула, облепленная пеной, и стала весело отфыркиваться и отдуваться. В одном месте ванны с поверхности сошла пена, и в открывшейся полынье Уд увидел холмик белой груди с темным камушком на вершине… будто, когда спал паводок где-нибудь в пойме северной реки, из воды всплыл голый маленький островок…
«Нет, нет, какая там Афродита, зачем Афродита, — бормотал Уд, — вот, смотри, это лежит готовая первая леди, — он даже сглотнул ком в горле, привстал с облучка ванны, — она простая, чистая, доверчивая, русская до мозга костей, пригрей ее, помой ее, накорми, погладь, не обижай, и она все тебе отдаст, она…» Тут Уд замолчал. Он чуть не поперхнулся. Потому что в самый пик воодушевления вдруг заметил у нее на шее красноватое, ободком, пятно и небольшой рубчик кровоподтека.
— О-о, да у тебя засос… — сказал он с какой-то детской обидой и укоризной в голосе.
— Та шо вы такэ, дядю, кажэтэ? — запротестовала она. — То нэ засос…
— А что-о?!
— То, дядю, нэ засос, — повторила она, — то чиряк був.
7
Трудно сказать, что уж так сильно повлияло на Уда, но умиление его сменилось досадой, он вышел в гостиную, сгреб с пола ее штаны и куртку и забросил в ванную, приказав одеваться. Девушка едва не расплакалась, она не понимала, что такого сделала и чем не угодила дядечке. Он же так был доволен ею, она видела. И козой ее смешил…
— Ну, скоро ты? — услышала из-за двери.
Она еще лежала в цветных пузырьках, которые так красиво пахли, так, лопаясь и пощипывая, ласкали ее кожу, щекотали живот, бедра, и ей только что было так хорошо, как никогда в жизни… Она протянула руку, взяла носки. Белье надела на мокрое тело, просунула себя в деревянные штаны и куртку, впихнула ноги в сапоги и прошла к окну, открыла ставню и спрыгнула в люльку. Наверное, время обеда уже закончилось, потому что она взялась за кисть, вытащила ее из ведра с краской, потом, заплакав, бросила обратно, схватила ручку лебедки и со стрекотом стала быстро опускаться вниз.
Уд сидел в гостиной люкса и слушал стрекот лебедки. Он был зол на хохлушку, на себя, на Лапикова, на имиджмейкера, на Тарантула, на этих тупых избирателей, на все.
— Лапиков!!
Из сумрака прихожей, как призрак, выткался верный слуга. Уд приказал грузиться.
— Понял, шеф.
Когда проезжали мимо монастырских стен, Уд велел притормозить. Бобо рвалась погулять вместе с ним, но он оставил ее в машине, где уже все было на своих местах — и кабинет, и ванная, и все остальное.
Твердым шагом Уд пересек арку монастырских врат. Там под навесом дежурила послушница, она хотела было о чем-то спросить незнакомца, но с ней стал объясняться охранник, а Уд шел в глубь территории. С момента, как он пересек монастырские врата, в него вошла какая-то сухая беспричинная раздражительность. Она мешала ему дышать.
Возле трапезной монашки кормили голубей. Одну послушницу птицы облепили сплошь — с головы до ног, фигура ее превратилась в живой контур неземного, трепещущего десятком крыл существа. Но Уду не хотелось на это смотреть. Он повернул к домику, где, он не сомневался, жила игуменья. Ему не терпелось поставить ее в тупик, озадачить. Метров за десять до крыльца он опять почувствовал дурноту: с соседней колокольни звонили, колокольный звон отнимал силы, давил на виски… Нет, ничто не помешает ему задать ей один вопрос, он давно его готовил, трепетал, представляя, как вытянется ее лицо, как схлынет с него кровь, как она будет тщиться искать ответа на него и не сможет найти. Он давно вынашивал свой вопрос, представляя: вот он его задает какому-нибудь церковнику и при этом неотрывно, выжидательно смотрит тому в глаза, наблюдая с неизъяснимым сладострастием, как в них поселяется смятение.
А вопрос он приготовил простенький и убийственно-неотразимый. Спросит он у этой игуменьи так: мол, матушка, если люди созданы по Божьему образу и подобию, а у людей, случается, болят зубы, то не значит ли это, что зубы иногда болят и у…
Уд предвкушал свое упоение, но он не успел даже открыть рта, чтобы задать свой вопрос, потому что когда он, отстранив рукой монашку-придверницу, появился в дверях светелки, матушка, увидя его, закричала. То есть сначала она даже приветливо вышла ему навстречу, но вдруг, приглядевшись к его голове, всплеснула руками и, крестясь, в ужасе закричала:
— Сгинь, сгинь, бесстыжий бес!
На шум сбежались другие послушницы, Уд терял равновесие, хватался за стены, начался визг, в светелку ворвался охранник, выволок шефа на воздух, вызвал по сотовой лимузин. Тяжелый автомобиль подъехал к самому крыльцу, трое телохранителей и Лапиков погрузили босса в салон.
Уже по дороге в Иваново Уд, оклемавшись, позвал в ванную того охранника, который был свидетелем его обморока в домике игуменьи. Здоровый лоб стоял над лежащим в воде Удом, которого опустили в ванную отлежаться в особом целебном растворе.
— Ну что, как едем?
— Нормально, шеф, — сказал охранник.
— Ну, чего я там, в монастыре-то?.. — Уд мялся.
Охранник молчал.
— Ну, расскажи мне обо мне… — Уд сощурился от головной боли, ждал. — Ну?
— Чего рассказывать?.. Я вошел, вы лежали на полу, я вас понес, позвонил по сотовой в машину.
— А они?
— Они чего-то вопили в спину.
Охранник опять умолк.
— А чего они вопили-то, мудак?!! — заорал, вскочив, Уд, он был вне себя, он расплескал воду из ванной. — Что из тебя каждое слово клещами вытаскивать?!
— Простите, босс. Кричали что-то церковнославянское, я в этом не очень…
Уд выгнал его, позвал Лапикова.
— Свяжись с Москвой. По громкой связи.
— Да, шеф.
Через полминуты на его вопросы отвечал дежурный штаба в Москве.
— Ну как там? — спросил Уд.
— Все идет штатно, босс. Вчера в «Итогах» Киселев озвучил данные предварительных выборочных опросов. На предпоследний день перед голосованием вы, шеф, идете на втором месте.
— Ролик катали в эфире?
— Вчера. По трем программам. Сегодня уже нет. Вы же знаете: за сутки до выборов вся агитация прекращается.
— Да знаю, знаю. Нельзя, что ли, быстрее?
— Что быстрее?
— Да я не тебе. Ползем, надоело…
— Понятно, шеф. Счастливого пути. Ждем вас дома к утру. Все готово к встрече.
Громкоговоритель щелкнул. Связь закончилась.
— Лапиков…
— Да, шеф?
— Потри немного спинку, вот тут, справа… повыше… а-а-а, вот тут, хорошо, спасибо тебе, Лапиков. Ты верный человек. Я тебе доверяю. — Он снова улегся в растворе во весь рост, время от времени встряхиваясь на рытвинах. Посмотрел Лапикову в глаза. — Ладно, Лапиков, учи, как договаривались, языки. Если победа будет за нами…
— А куда она денется, шеф?..
— Не перебивай. Если, говорю, мы победим, то сделаю тебя, Лапиков, сам знаешь кем…
