Читаем без скачивания Король и Император - Джон Холм

А смерть им грозила от жажды. От жажды и от сердечного приступа. От земли поднималась пыль, забивалась в приподнятые на какой-то фут ноздри, попадала в рот и колом стояла в горле. Сначала у каждого был кожаный мех с водой. Первую остановку они сделали меньше чем через милю. Следующие шли все чаще и чаще. На третьем привале Шеф, уже хриплым голосом, распорядился, чтобы викинги все до одного сняли свои кольчуги и кожаные жакеты и несли их скатками на спине. Сейчас Шеф сам нес чужую скатку. Он заметил, что Стирр, кузен Бранда, постепенно багровел все больше, пока по цвету не сравнялся с черничным соком. Теперь же он сделался смертельно бледным. А проклятый мальчишка то и дело исчезал впереди и снова возвращался, свистом звал их за собой. Шеф повернулся в сторону Квикки, который держался немного лучше других, тоже нес чью-то ношу вдобавок к своей.

– Когда этот маленький ублюдок вернется в следующий раз, – прохрипел Шеф, – если он попытается опять исчезнуть, застрели его.

– Соломон, – переводчик, по-видимому, почти не страдал от жары и жажды, хотя дышал тяжело и шатался от усталости, – переведи ему. Отдых и вода. Или мы его убьем.

Соломон вроде бы что-то ответил, но Шеф его не слушал. Маленький ублюдок вернулся. Шеф со стоном попытался ухватить его за рубашку, но паренек извернулся, досадливо махнул рукой и поспешно бросился наверх. Квикка прицелился в него дрожащими руками. Оказалось, что прямо наверху проходит гребень, за которым стремительно исчез мальчишка.

Собрав последние силы, Шеф перебрался через гребень. Увидел перед собой захудалую деревушку в дюжину домов, из камней, которые, судя по всему, наковыряли в окрестных скалах. Гораздо лучше деревни смотрелась зеленая лужайка перед ней. Неподалеку, пробиваясь из скалы над каменным резервуаром, бил родник. Сквозь неумолчный стрекот цикад в кустарниках Шеф вдруг явственно услышал плеск струящейся воды.

Он оглянулся, увидел, что его люди преодолевают последнюю сотню ярдов подъема. Он попытался крикнуть «вода!», но слова застряли в пересохшей глотке. Ближайший воин прочитал это слово в его глазах, с новыми силами устремился вперед. Далеко ниже по склону Стирр, Берси, Торгильс и Огмунд продолжали безнадежно спотыкаться.

Шеф сбежал по склону, схватил ближайшего воина, прохрипел ему в ухо «вода», подтолкнул его к гребню. Спустился к следующему. Стирра пришлось наполовину нести последние пятьдесят шагов, и, когда оказался наверху, он, хотя Шеф и упирался ему плечом в подмышку, шатался на ровном месте как пьяный.

Впечатление они производили никудышное, понял Шеф, кто бы на них ни смотрел. Они выглядели не как король со свитой, а как ватага нищих с пляшущим медведем на поводке. Он постарался утвердить Стирра на ногах и рявкнул на него, чтобы собрался, вел себя как настоящий drengr. Стирр просто побрел к воде, его встречал Берси с ведром. Половину плеснул на задыхающегося великана, остальное вылил ему в ладони.

– Он умрет, если сейчас нахлебается холодной воды, – сказал Соломон, стоя с пустым ковшом. Шеф кивнул и огляделся. Остальные жадно пили, по-видимому не в состоянии думать ни о чем, кроме своей жажды. Он и сам ощущал аромат воды, чувствовал непреодолимую потребность броситься к ней и прямо в нее, как сделали все.

За ними следили. Если это была ловушка, то она сработала. Уже долгое время его люди не смогли бы ничего противопоставить мечу, дротику и стреле, разве что враги не пускали бы их к воде. Шеф заставил себя гордо выпрямиться, взял полный ковш воды, который протягивал ему Квикка, постарался держать его с безразличным видом. С поднятой головой пошел к группке следящих за ними людей.

Они были вооружены луками и топорами, но это не выглядело опасным. Просто рабочие и охотничьи инструменты, и люди, числом около тридцати, которые их держали, – просто пастухи и птицебои, а не воины. Ни один из них не выделялся одеждой и другими приметами власти, но Шеф умел наблюдать за тем, как люди держатся. Вот этот, седобородый и без оружия, – он и есть главный.

Шеф подошел к нему, попытался заговорить насмешливо, сказать «вы нас победили своими дорогами», но слова не выходили из глотки. Он поднял ковш, прополоскал рот от пыли, ощутил, как вода ласкает горло. Почувствовал желание проглотить воду, жгучее, почти непреодолимое. Он должен доказать им свою власть, по крайней мере власть над самим собой. Он выплюнул воду на землю, произнес свою фразу.

Ни следа понимания. Когда Шеф выплюнул воду, глаза седобородого расширились, но теперь тот просто морщил лоб. Это был не тот язык. Шеф попробовал заговорить на своем примитивном арабском.

– Вы взяли нашу женщину.

Седобородый кивнул.

– Теперь вы должны ее отдать.

– Сначала ты должен сказать мне кое-что. Разве тебе не нужна вода?

Шеф поднял ковш, глянул на воду в нем, вылил ее на землю.

– Я пью, когда этого хочу я, а не мое тело.

Легкое оживление среди слушателей.

– Тогда скажи мне, что ты носишь у себя на груди.

Шеф глянул вниз на амулет своего бога, лесенку Рига. Все это напоминало давнишнюю сцену, когда он впервые встретился с Торвином. Подразумевалось здесь больше, чем говорилось.

– На моем языке это называется «лесенка». На языке моего бога и на языке того Пути, которым я иду, это называется kraki. Однажды я встретил человека, который назвал это graduale.

Теперь его слушали чрезвычайно внимательно. Сбоку подошел Соломон, Шеф жестом отослал его назад. Не стоит терять личный контакт, даже если они могут договориться лишь на исковерканном арабском.

– Кто назвал его так?

– Это был император Бруно.

– Ты был близок с ним? Он был твоим другом?

– Я был так же близко к нему, как к тебе. Но он не был моим другом. Он держал меч у моего горла. Мне говорили, что сейчас он снова хочет приблизиться ко мне.

– Он знает про graduale, – по-видимому, седобородый сказал это самому себе. Он снова поднял взгляд. – Чужестранец, ты знаешь о Копье, которое он носит?

– Я дал ему это копье. Или он взял его у меня.

– Тогда и ты, наверно, хотел бы взять что-нибудь у него?

– Я не прочь.

Похоже, атмосфера начала разряжаться. Шеф обернулся и увидел, что его люди снова на ногах, вооружены и выглядят так, словно готовы защищать короля от внезапного нападения, а не то и сами, учитывая слабость противника, начать атаку.

– Мы вернем твою женщину. И накормим тебя и твоих людей. Но прежде чем вы пойдете назад, – у Шефа заныли все мышцы при одной мысли о том, что опять придется пройти эту дорогу, пусть и вниз, – ты пройдешь испытание. Или не пройдешь. Для меня это не имеет значения. Но если ты пройдешь испытание, возможно, это окажется очень хорошо для тебя и для всего мира. Скажи мне о том боге, чей знак ты носишь, любишь ли ты его?

Шеф не смог сдержать расползшуюся по лицу усмешку.

– Только идиот мог бы любить богов моего народа. Они существуют, это все, что я знаю. Если бы я мог отделаться от них, я бы так и поступил, – его усмешка исчезла. – Есть боги, которых я ненавижу и боюсь.

– Мудро, – сказал седобородый. – Ты мудрее твоей женщины. И мудрее еврея рядом с тобой.

Он выкрикнул распоряжение, его люди стали раздавать хлеб, сыр и бурдюки, видимо с вином. Северяне спрятали оружие в ножны, смотрели на своего короля вопросительно. Но Шеф уже завидел вдали прихрамывающую Свандис, одетую лишь в измазанные кровью обрывки ее белого платья.

Мудрецы и советники князя города-крепости Септимании воспринимали отсутствие своего коллеги Соломона – который исчез где-то в горах, сопровождая короля варваров в его бессмысленной поездке, – едва ли не с облегчением. Уже возникли немалые сомнения, так ли уж мудро было со стороны Соломона привести в город этих иноземцев. Правда, это можно было выдать за услугу, оказанную халифу, их номинальному повелителю, – предоставление убежища и провизии людям, которые еще недавно считались его союзниками и уж, во всяком случае, являлись врагами христиан, теснящих ныне Кордовский халифат. Однако оставался еще один вопрос, беспокоящий князя и его советников.

Проблема с юным арабом Мухатьяхом. Бесспорно было, что он – один из подданных халифа Абд эр-Рахмана, к каковым относятся, по крайней мере в теории, и они сами, евреи Септимании. Разве не платят они халифу kharaj и jizya, земельный налог и подушную подать? И разве не охраняют они свои ворота от его врагов и врагов его веры, от христиан и франков? Нельзя, конечно, отрицать, что эти ограничения никоим образом не распространяются на их торговлишку с ближайшими соседями, как и то, что все подати начисляются по усмотрению самого совета, который и близко не подпустил бы к этому делу столичных сборщиков налогов – последние уже давно не смущали ничей взор своим присутствием в городе. И тем не менее – так заявляло большинство советников – не существовало юридического прецедента для заключения в тюрьму молодого человека просто из-за необходимости воспрепятствовать его возвращению к своему повелителю.