Линди не спеша протянул к противнику щупальце, но как только Фостер выдвинул свой, робот неуловимо быстрым движением ударил его по нервному окончанию. Волна боли и слепой ярости захлестнула Фостера. Всей своей стокилограммовой массой он ринулся на врага. Линди успел увернуться, но один из щупальцев Фостера хлестнул наотмашь по фотоэлементу противника, и «глаз» врага померк. «Теперь он видит хуже!» — мелькнула у Фостера торжествующая мысль. Отныне он знал, что надо делать: необходимо лишить противника зрения, тогда он будет наполовину беспомощен.
Но и Линди не дремал. В один из моментов он изловчился и сорвал с макушки Фостера кустик-антенну. Боль была такова, что на миг лишила Фостера сознания.
Всё же после полуторачасовой борьбы стал всё яснее вырисовываться перевес Фостера. Его атаки были стремительнее и результативнее. Очевидно, электронный мозг объёмом в девятьсот кубических сантиметров был ещё слишком мал, чтобы соперничать с человеческим. Всё чаще Линди останавливался в замешательстве, не в силах сразу решить, что делать дальше: нападать или защищаться? Арена была усеяна микроэлементами и многочисленными металлическими обломками. Наиболее нетерпеливые зрители поднялись с мест, чтобы во всех подробностях увидеть финал столь необычной драмы.
И тут случилось неожиданное…
Фостер увидел Мэри — жену. Она сидела где-то на галёрке, в глубине — поэтому его рысьи глаза и не приметили её сразу. Кроме того, Фостер был поглощён боем. Лицо Мэри было бледно. Рядом с женой сидел Джим, её брат, моряк в отставке.
С криком разумеется, безмолвным — Фостер кинулся к барьеру. Лишь несколько метров отделяли его от человеческого общества. На какую-то долю секунды он забыл о прикрытии, и этого оказалось достаточно. Щупальце Линди скользнуло змеёй и вонзилось в то место, где находилось основание головной антенны.
Ослепительное солнце вспыхнуло в мозгу Фостера, и затем всё погрузилось в мрак.
Вторая гибель Фостера Ленчли была мгновенной.
Время сгорает без остатка
— Вы не скажете, который час? — обратился ко мне человек невероятно измождённого вида. Он сидел за соседним столиком кафе, в котором я имел обыкновение ужинать.
— Без четверти девять, — ответил я машинально, не глянув на часы: в восемь я обычно выходил из подъезда редакции, где работал в отделе коммерческих объявлений, затем пересекал шумную авеню и садился за свой излюбленный столик в углу у окна, куда знакомый официант-робот предупредительно ставил традиционное виски с содовой. В 8.45, когда напротив окна вспыхивала реклама противопожарной компании — пассажирская ракета, объятая неоновым пламенем, — официант приносил мне ужин.
Сейчас как раз вспыхнул нос ракеты (эффектный пожар длился ровно полчаса, сопровождаемый апокалиптическими ужасами. Затем пожар гасили разумеется, с помощью патентованных средств, и всё начиналось сызнова).
— Нельзя ли уточнить по часам? — вежливо попросил мой измождённый сосед.
Отвернувшись от плечистого робота, с застывшей улыбкой на глупом лице, ставящего передо мной обычный ужин, я скосил глаза на часы… и оторопел: стрелки показывали три минуты девятого. Часы стояли.
— Так я и знал, — с грустной улыбкой сказал измождённый человек. — Вы сели слишком близко от меня, и вот результат…
Естественно, меня заинтриговало столь необычное заявление. Пренебрегая осторожностью, я пригласил незнакомца, назвавшегося Питером Ланге, и он пересел за мой столик. Разделить со мной трапезу Питер Ланге отказался.
Старательно отводя взгляд от моего ужина, Питер рассказывал странные вещи… Не будучи физиком, я, признаться, мало что понял. Современные физические представления, все эти кванты-кирпичики, из которых состоит не только материя, но и пространство, и даже время, общая теория относительности и прерывность тяготения — всё это казалось мне, непосвящённому, совершенной дичью. Но, Питер, по-видимому, отлично ориентировался в своей области, и даже мне, профану, его доводы и логические построения казались довольно убедительными. И всё-таки я заранее прошу прощения, если что-то перепутал. Дело в том, что некоторые вещи остались для меня неясными, а вторично встретить Питера Ланге мне не удалось…
— Поток квантов времени, — рассказывал Ланге, — имеет равномерную скорость и плотность в каждой точке пространства. Я задумался над вопросом: а нельзя ли увеличить, или же наоборот — уменьшить скорость потока времени? Был я тогда молод и горяч и не представлял себе, какую чудовищно сложную задачу беру на себя. Если бы я знал это сразу… Возможно, я отказался бы от этой затеи, и тогда… Тогда всё было бы иначе… Но, повторяю, я был молод и полон сил, к тому же идея захватила меня, и бросать её на полдороге не хотелось. В это время скончалась в Калифорнии одна моя престарелая родственница, и всё немалое наследство я пустил на эксперименты.
В конечном счёте я добился невероятного. Мне удалось сконструировать генератор нужного мезополя. Таким образом свершилась мечта моей жизни: применяя специальные мезонные поля, я мог получить теперь любое ускорение или замедление времени.
Питер Ланге бледно улыбнулся и продолжал:
— Увы! Я тогда не знал ещё, что означает — ускорить ход времени. Ведь время, быстрее или медленнее, но сгорает всегда без остатка!.. Включив ускоритель, я сел на стул прямо под бьющие из генератора мезонные лучи и… одним словом, за каких-нибудь пятнадцать минут я сжёг без остатка двадцать лет своей жизни. Да, когда я поднялся, приборы показали, что прошло ровно двадцать лет и мне, следовательно, не двадцать восемь, а сорок восемь… Голова кружилась. Неверной походкой я подошёл к окну. Меня переполняли какие-то новые, совершенно непривычные ощущения, довольно-таки неприятные. Дышалось тяжело, появилась одышка, зрение ухудшилось, и очки оказались слишком слабыми. К тому же сердце ныло тупой болью.
А когда я глянул в зеркало… Впрочем, я перед вами, и описывать то, что я увидел, не надо. Только тут мне стало понятно, что свершилось непоправимое. Бросившись к генератору, я, как обезумевший, стал нажимать кнопки и крутить верньеры. Но всё было тщетно. Чего я добивался? Не знаю. Ведь время течёт необратимо, это один из принципов мироздания.
В слепом отчаянии я повалился на койку (я жил в лаборатории). Зарывшись лицом в подушку, я замер. Через час встал и вышел на улицу купить сигарет. Швейцар, с которым столько лет мы были первыми друзьями, не узнал меня и долго глядел вслед… Правда, меня не узнавал почти никто.
Вечером мне в голову пришла мысль: если я не могу возвратиться в свои двадцать восемь лет, то у меня есть другая возможность — замедлить, насколько это возможно, ход собственного времени и прожить то, что мне осталось, по крайней мере на уровне сорока восьми с небольшим лет. Вот так я и живу теперь, заключил Питер Ланге. — Хожу, весь насквозь пропитанный полем замедления, как губка водой. Надо сказать, довольно неприятное ощущение, мистер. Всё время мучит изжога, и никакого аппетита.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
