Читаем без скачивания Новый дом с сиреневыми ставнями - Галина Лифшиц

– Она сказала: «Я люблю его. Мы любим друг друга». Вот! Понимаешь? Да?

– Да, Оль. Теперь понимаю.

– Вот меня тогда пронзило! И видишь, как все управилось. Ну, то, что на филфак не поступила…

– Ты наверняка подсознательно сопротивлялась, вот и завалила экзамен.

– Да нет, я старалась. Своих нельзя было огорчить. Тут судьба… А еще было вот что. Тоже целая история. У нас были соседи. Ну, нормальные, такие, как мы с тобой сейчас примерно по возрасту. Девочка у них была восьмилетняя. Мы с ней даже немножко дружили, хотя я ее лет на шесть старше. Родители иногда у нас ее оставляли, чтоб дома одна не сидела, если уходили. Редко, правда. Любили ее, заботились. Но когда мы с ней играли, Машка все время меня просила, чтоб я была ее сестра. Как будто, конечно. Сестра-близнец. Ну, мне что? С удовольствием. В общем, мы как бы близнецы. И моя мама над нами ухохатывалась. Мы потому что велели ей, чтоб она не различала, кто из нас кто. Путалась чтобы, потому что сходство феноменальное. Мы довольно долго так играли. Привыкли даже сами к этому. Втянулись. Близнецы и близнецы. Ха! И как-то раз мама ее зашла к нам посидеть вечерком, а моя мама рассказывает, как девчонки чудят. Правда, было очень смешно. А Машкина мама расстроенная такая стала. Увела Машку спать, оставила с отцом, сама к нам вернулась и говорит: «У Маши на самом деле есть сестра-близнец». Мы прям обалдели. А оказалось, что она родила двух девочек. И у одной сразу определили синдром Дауна. И что удивительно: кому какое дело, но все стали уговаривать молодую мамашу оставить ребенка-дауна, просто все уговаривали, долбили по мозгам, что зачем ей, что она не справится с двумя, что пусть нормальную дочку пожалеет… Она сначала ее временно оставила. Никак не решалась. Даже получила на обеих свидетельства о рождении. Потом все же убедили. Оставила. И все годы тосковала невыносимо. И думала, что уж чем эта тоска, так лучше б мучилась с ребенком… И оказалось, что Машка и ей все время говорила, что у нее сестра. Ну не давала забыть совсем. Моя мама говорит, что надо искать. Конечно, будь ребенок нормальный, здоровый, удочерили бы давно и не найти было бы. А тут – шанс есть. Начали искать. Нашли в итоге! Все оформили, забрали, привезли. Девочка выглядела ужасно. Волосенки редкие-редкие, бледнющая, у них обычно авитаминоз, им полноценное питание нужно, свежий воздух, витамины; рот все время открыт, язык изо рта выпадает. У них, понимаешь, тонус мышц всегда ослаблен. И лицевых мышц в том числе. Вот рот и открывается. Но если с младенчества делать массажи, упражнения специальные, все улучшается, и еще как. Но главное, она была полностью ушедшей в себя, как улитка в своем домике. И наружу ни за что не хотела. Я тогда стала ходить во взрослую библиотеку (еле еще мы с мамой уговорили меня записать), читала все, что находила, про обучение таких деток. Ну, например, что они на яркие краски хорошо реагируют, что музыка им нравится. Машке все рассказывала. Помню, мы собрали все яркое, что было, обмотались, музыку завели и танцуем, танцуем перед ней. Она смотрит мимо. Нам смешно от самих себя, а она нас вроде и не видит. Но в книгах было написано про терпение. Мы долго старались. Всем сказали, чтоб к Анечке подходили в красном, зеленом, желтом, синем – никаких мрачных красок. Сначала всем, кроме Анечки, стало весело. А потом и Анечке. Мы как-то раз прыгали с Машкой перед ней, как две новогодние елки, уже не знали, что на себя нацепить, так бусы елочные стеклянные на шею повесили. И вдруг видим: она на нас смотрит. Прямо на нас! Очнулась. Потом стала смеяться. Подпевала песням. Как могла, конечно. Раскачивалась под музыку. Конечно, если бы не Машка и не я, не знаю, сумела ли бы их мама чего-то добиться. Родители часто совершенно зря начинают паниковать. Терпения им не хватает. А нам все было в радость. Мы играли, чтоб Аню расшевелить. И все. Она постепенно оттаяла. Стали мы ее учить. Буковку за буковкой. Картинки рисуем, ей краски дали. Она увлеклась. Такая хорошая! Я приду к ним, она бежит, смеется: «Оля-Оля-Оля моя!» Обнимает, целует, в глаза заглядывает: «Тебе хорошо?» Мне даже неудобно было. Я не заслуживала такой любви. Не знала, чем отплатить. От нее прямо волна тепла шла. Если я приходила в плохом настроении, она это первая чувствовала, начинала жалеть, гладить…

Федик

Тот Олин рассказ был прерван звонком Олега. Подруги заговорились. Время позднее. А в Москве еще позднее. На целых два часа. Значит, там третий час ночи.

Смешно: у нас говорят «ночь» до тех пор, пока люди в сон погружены. В Европе после полуночи начинают говорить «утро».

Улетала она как-то из Берлина в час ночи. И все – сотрудники безопасности, пограничники и другие работники аэропорта – говорили пассажирам: «Доброе утро!» Просто ужас. Ну как утром спать? Ну зачем они так? Тане казалось, что ночь у нее отняли, отцапали. Впрочем, у них свое, у нас свое. Разные мы…

Олег, вообще-то, любитель поспать. Странно, что так припозднился… К утру… Он звонил несколько раз в день, беспокоился. Но по ночам не будил.

– Что у тебя случилось? – спросила Таня, забеспокоившись о муже по давней привычке.

– Ты как? – вместо того, чтобы ответить, спросил Олег каким-то странным, зажатым голосом.

– Не отвечай вопросом на вопрос. Что с тобой? – Таня встревожилась сильнее.

– Да… Все в порядке сейчас. А было… Приключение… Только домой вошел, захотелось тебя услышать. Вы спите там?

Олег явно медлил, решая, говорить или нет.

– Ну что? Что было? Скажи! – принялась допытываться Таня.

Она настолько расслабилась в далеких горах, что не ожидала услышать настоящую детективную драму.

С одной стороны, история вполне привычная, много раз слышанная, читанная… Все вроде известно до деталей. А когда самого коснется… Теряешься почему-то.

Ехал себе спокойно Олег домой. Время раннее, восьмой час всего. Метров на сто только и успел отдалиться от офисного здания. Стоп! Проверка документов!

Причем не гаишники, просто менты. Какую там они блюдут безопасность, то простому мирному народу неведомо. Скорее всего вышли, как водится, на добывание дополнительных средств к маленькой зарплате, о которой неустанно сокрушаются при первом удобном случае.

К этому все в столице привыкли. Вот едешь ты себе тихо или идешь. Не шумишь, не соришь, никому не мешаешь. Но добропорядочное твое поведение – совсем не гарантия того, что тебя не обыщут, не повяжут, не заставят посидеть в милицейском обезьяннике «для выяснения обстоятельств». И попробуй что-то докажи… Где еще, в какой-такой столице цивилизованной такое возможно? Вроде мирное время. Зачем такие унижения всем поголовно? Наверное, органы знают лучше…