— Вздор! То есть позаимствовать могла, но вот употребить его с такой целью — ни за что. У нее какое-то особое отношение ко всему живому, она ни за что не зарежет ни лягушку, ни курицу, ни даже человека. Так что Мартуся тут ни при чем.
— Боюсь, менты не знают о такой особенности Мартиной психики.
Я налила Островскому еще кофе, а себе — вина. Спохватившись, в виде оправдания попросила в следующий раз приезжать на такси.
Островский вздохнул:
— Одна вещь меня беспокоит… Вы знаете, что я записываю наш разговор? Спасибо. Так вот, не было времени продумать все досконально, но ведь из зернышек мака можно насыпать курган Костюшко.
— Вы о чем?
— Этот Ступеньский приехал в Краков два дня назад, остановился у одной из своих девиц… Хотите, я могу и отключить магнитофон, если вам неприятно, уж о слишком тонких предметах пойдет разговор, а мне необходимо задать очень личный вопрос.
Догадываясь, о каком вопросе речь, я лишь рукой махнула. Учитывая свой возраст, подозрения подобного рода я бы сочла грандиозным комплиментом.
— Вы считаете, что он в сексе проявлял какие-то потрясающие способности? И этим объясняется привязанность к нему некоторых особей женского рода?
— Что-то в этом духе.
— Лично я не проверяла, но у меня есть основания полагать, что он относится к тем редким мужчинам, которые обладают какой-то сверхъестественной способностью покорять женщин. Встречала такого в жизни всего однажды. И тот парень был ничто в сравнении со Ступеньским, я говорю о внешности, но было в нем нечто… словно какую ауру испускал, бабы к нему липли без разбора, а у малого за душой ни ума, ни чувства, лишь жадность. Причем бабы всякого рода, от интеллектуалок до деревенских девок. У Ступеньского дело обстояло по-другому. Он отбирал только тех баб, которые что-то собой представляли и могли помочь в его карьере.
— Так вы полагаете, он женщин не любил?
— Он любил только одного себя и свою карьеру, но мог сколько угодно расточать восторг перед избранницей, восхищаться ею, уверять, что она — единственная в мире такая. И возможно, в постели тоже был неплох. А зачем вам это?
— В Кракове он остановился у одной девицы, так она фанатически предана Ступеньскому, на костер взойдет, если он потребует, и жизнь за него отдаст. Просто безумие какое-то!
— Тогда получается, что она ему зачем-то временно понадобилась? А потом необходимость в ней отпала.
— Да, типичный жиголо с учетом современных условий и обычаев. Эластичный, приспосабливающийся…
— Вы хоть и мужчина, но соображаете, — похвалила я и опять пожалела, что прежде не откусила свой болтливый язык. В конце концов, я была заинтересована в Островском, и не стоило его обижать.
А он и не обиделся. Значит, я права — неглуп.
— Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что в данном случае пани целиком полагается на психологические нюансы, которых мужчины, как правило, не выносят. Все эти последние разговоры, слухи, инсинуации… Он наверняка почти все их слышал, ну уж три четверти — наверняка, потому и завел себе в Кракове укромную нору. Учитывая, что больше всего он навредил Марте, а вы ее оправдываете… впрочем, я тоже не могу представить ее со штыком в руке.
Промеж себя люди говорят о многом таком, о чем никогда не скажут полиции. И если не целый курган, то хотя бы небольшую кучку из их высказываний нам собрать удалось.
— Я пообщался со своими в редакции, кое-что удалось узнать. Маевский в клубе был занят переговорами, недвижимость — неплохой бизнес, но, как и всякий бизнес, не любит публичности. Спустившись в подвальный зал, Маевский огляделся в поисках уединенного местечка. В одном углу сидели два типа и что-то шепотом обсуждали, в другом углу устроился одинокий мизантроп, в третьем целовались парень с девушкой, но они вскоре ушли. На смену им спустился какой-то незнакомый тип, Маевский его и не разглядел толком. Поскольку одинокий мизантроп явно собирался подслушивать приватную беседу, Маевский решил вернуться обратно наверх. Мизантроп остался сидеть внизу.
Знакомый Островскому журналист знал Ступеньского в лицо, он рассказал, что видел, как тот спускался в подвал, сразу за Маевским. Журналист знал, что Маевский прибыл в клуб для деловых переговоров, кроме того, он знал, что собой представляет Ступеньский. И был уверен, что тот станет подслушивать беседу Маевского с партнерами. Даже спустился вслед за Маевским, дабы предупредить его. В подвале все обстояло именно так, как рассказал Маевский. Поднимаясь обратно, на узкой темной лестнице он с трудом разошелся с каким-то человеком. В темноте журналист его не разглядел, может лишь сказать, что тип был высокий и грузный.
О Мартусе больше всех могла рассказать ассистентка постановщика, не любившая мою подругу и завидовавшая ей. Она точно знает — эта лахудра провела внизу целых семь минут. Вылетела вся злая и вздрюченная, да у нее на лице было написано — преступница!
А вот Ступеньского ждала некая Нюся, барышня из рекламы, которая благодаря ему уже дважды вылезала на экран в обнимку с бутылью оливкового масла. Правда, из-за бутыли Нюсю почти не было видно, но девушка считала себя кинозвездой, а Ступеньский сулил ей помощь и поддержку. Нюся видела, как он ушел на нижний этаж, и терпеливо ждала, когда же поднимется. И клянется всеми святыми, что целых два раза обозналась, испытав разочарование. Дважды перепутала фигуру, вынырнувшую из лестничного проема. Первой фигурой при ближайшем рассмотрении оказался текстовик-неудачник, а второй — какой-то неизвестный громила, не стоящий внимания. Текстовика она знает в лицо, громилу же вряд ли опознает.
— О Езус-Мария! — переживала я.
— И вот здесь для меня прозвенел звоночек, — заметил Островский. — Я вообще больше верю заносчивым девицам, чем эксцентричным типам. У меня получается, что Марта угодила в какой-то перерыв, Ступеньский остался внизу, но вряд ли она пошла туда из-за него…
— Не мелите ерунду. Если бы она его долбанула штыком, то вообще бы оттуда не выскочила, скорее всего, потеряв сознание, свалилась бы рядом с ним, она при сильном волнении обычно падает в обморок, такая уж у нее физиологическая особенность. Хоть кто-нибудь обратил внимание на того громилу на лестнице?
— То-то и оно! Я не мог выжать из звездной идиотки, в какой очередности разочаровали ее мужчины, поднявшиеся вместо Ступеньского. Стачала текстовик, потом громила или наоборот? Потому как у меня получается — кто-то остался внизу со Ступеньским один на один.
— У текстовика были какие-нибудь претензии к Ступеньскому?
— Текстовик уверяет — не было. А что касается громилы, то и тут проблема, там, если разобраться, было два громадных мужика. И обоих никто не знает. Все путаются в показаниях. Одни считают его иностранцем — немцем, или шведом, или американцем. Он был с девушкой, из тех, что подвизаются в службах эскорта. Кто именно из двух громил спускался вниз — неизвестно. Но оба ушли из клуба еще до того, как был обнаружен труп.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
