(Примерно в это время Хогарт снял на лето дом в Саут-Ламбете и занимался различными работами, "украшая Спринг-Гарденс в Воксхолле", и тому подобное. В 1731 году он выпустил сатирическую гравюру, направленную против Попа, основываясь на широко известном обвинении, что Поп высмеял герцога Чандосского под именем Тимона в своей поэме о Вкусе. На гравюре был изображен Берлингтон-Хаус, который Поп белит, причел! забрызгивает карету герцога Чандосского. Поп ничего не ответил и никогда ни словом не обмолвился о Хогарте.)
"Прежде чем я сделал что-либо значительное на этом пути, я питал некоторые надежды преуспеть в том, что в книгах рекламируется как "Великий стиль исторической живописи", и, не сделав еще ни одного мазка в этом великом жанре, я бросил мелкие портреты и мелкие жанровые картинки и, посмеиваясь над собственным рвением, взялся за исторические сюжеты, после чего над огромной лестницей больницы святого Варфоломея изобразил два библейских сюжета: "Купальню в Вифезде" и "Доброго самаритянина" с фигурами высотой в семь футов... Но так как религия, которая в других странах всячески поддерживает этот стиль, в Англии его отвергла, я не захотел скатиться до роли _портретиста-ремесленника_ и, все еще мечтая быть неповторимым, оставил всякие надежды извлечь что-либо из этого источника и снова обратился к изображению быта простых людей.
Что же до портретной живописи, это главный жанр, с помощью которого художник может обеспечить себе сносное существование, и единственный, благодаря которому человек, любящий деньги, может нажить состояние, а обладающий очень небольшими способностями - достичь большого успеха, так как ловкость и изворотливость торговца тут бесконечно полезней, чем талант художника. В той манере, в которой теперешние английские знаменитости его развивают, он тоже превращается в натюрморт".
* * *
"Должен признаться, что я испытывал сильное отвращение к потоку глупостей и славословий (речь идет об успехе Ванлоо, который приезжал в Англию в 1737 г.) и решил попытаться всеми доступными мне средствами запрудить этот поток и, _противодействуя ему, покончить с ним совершенно_. Я смеялся над потугами этих шарлатанов от живописи, высмеивал их поделки, слабые и достойные презрения, и утверждал, что не надо ни вкуса, ни таланта, чтобы превзойти их самые знаменитые творения. Это мое вмешательство было встречено с немалой враждебностью, потому что, как заявили мне мои противники, мои рисунки сделаны в совсем иной манере. Вы, добавили они, с таким презрением отзываетесь о портретной живописи; если это столь легкое дело, почему вы не докажете это всем, сами написав портрет? Под влиянием этих разговоров, я в один прекрасный день поставил в Академии на Сент-Мартин-лейн такой вопрос: допустим, кто-нибудь в наше время нарисует портрет так же хорошо, как Ван-Дейк, станут ли на этот портрет смотреть, признают ли его достоинства и получит ли художник заслуженное вознаграждение и славу?
Вместо ответа меня спросили, могу ли я написать такой портрет. И я, не кривя душой, ответил, что, конечно, да...
О могучем таланте, который, как считалось, необходим для живописи, я был не весьма высокого мнения".
Теперь послушаем, что он говорит об Академии:
"Чтобы насолить всем трем великим сословиям нашей империи, глупо, на мой взгляд, заставлять два или три десятка студентов срисовывать человека или лошадь; но настоящая причина в том, что некоторые пролазы, имеющие доступ к высокопоставленным лицам, хотят таким образом приобрести превосходство над своими собратьями, заполучить хорошие места и жалование, как во Франции, за то, что они будут говорить юноше, что рука или нога - на его рисунке получилась слишком длинной или слишком короткой...
Франция, всегда по-обезьяньи подражавшая величию других народов, сама обрела пустое великолепие, достаточное, чтобы ослепить глаза соседним державам и выкачать из нашей страны побольше денег...
Но вернемся к нашей Королевской Академии; говорят, что главная ее задача - посылать молодых людей за границу изучать античные статуи, ибо такое изучение иногда может усовершенствовать возвышенный гений, хоть и не способно его породить; и какова бы ни была причина, это путешествие в Италию, в тех случаях, которые мне довелось наблюдать, только удаляло ученика от натуры и побуждало его рисовать мраморные статуи, причем он пользовался великими произведениями древности, как трус, который надевает доспехи Александра; ибо, имея подобные претензии и подобное тщеславие, этот художник мнит, что его станут превозносить как второго Рафаэля из Урбино".
А вот что он говорит о своей "Сигизмунде":
"Поскольку самыми яростными и ядовитыми нападками "Сигизмунду" осыпала банда негодяев, с которыми я всегда воюю и горжусь этим, - я имею в виду истолкователей тайн старых мастеров, - некоторые люди говорили мне, что они недостойны моего внимания. Это справедливо по отношению к ним самим, но, имея доступ к лицам высокопоставленным, которым не менее приятно, когда их обманывают, как и этим _торговцам_ обманывать их, они способны наделать серьезных пакостей нынешнему художнику. Сколь бы ни был презренен торговец ядом, его снадобье губительно; мне его действие причинило довольно неприятностей. Злобность распространяется столь стремительно, что пришла пора каждой мелкой сошке в нашей профессии подать голос!"
Далее следует своеобразное изложение его ссоры с Уилксом и Черчиллем.
"Застой в делах побудил меня приняться за что-нибудь своевременно, дабы наверстать упущенное и заполнить брешь в моем бюджете. Так появилась моя гравюра "Четыре времени суток" на тему, которая имела своей целью восстановить мир и единодушие и выставила противников этих гуманных целей в таком свете, что те, которые пытались разжечь недовольство в душах людей, оскорбились. Один из них, пользующийся наибольшей печальной известностью, до сих пор называвший себя моим другом и льстивший мне, напал на меня в "Северном британце" в таком недостойном и злобном тоне, что сам он, под нажимом своих лучших друзей, должен был прибегнуть к жалкому оправданию и заявить, что был пьян, когда писал это...
Нарисовав портрет этого знаменитого патриота, который я постарался сделать как можно более похожим и снабдил некоторыми чертами, отражающими его взгляды, я заставил его как нельзя лучше служить моим целям. Всякому бросалось в глаза, как он смешон! Брут! Спаситель народа с этакой рожей это получился столь явный фарс, что он не только вызвал немало смеха у зрителей, но сильно уязвил его самого и его приверженцев...
Черчилль, льстивый подпевала Уилкса, переложил пасквиль из "Северного британца" на стихи, сочинив "Послание к Хогарту"; но так как клевета осталась прежней, разве что приняв чуть более возвышенную поэтическую форму, которая выеденного яйца не стоит, это не произвело впечатления... Однако поскольку у меня под рукой оказалась старая незаконченная гравюра, на которой были только фон и собака, я стал раздумывать, как бы мне использовать эту свою работу, и живо изобразил мэтра Черчилля в обличье медведя. Удовлетворение и прибыль, которые я извлек из этих двух гравюр, да изредка прогулки верхом настолько поправили мое здоровье, что большего в моем возрасте и желать нечего".
** "Когда-то, еще в молодости, Хогарту позировал некий аристократ, на редкость противный и уродливый. Портрет был выполнен с искусством, делавшим честь способностям художника; но сходство было строжайше соблюдено, и Хогарт даже не подумал хоть немного польстить оригиналу. Пэр, охваченный отвращением к этому своему двойнику, не собирался уплатить за портрет, который мог только вызывать у него досаду своим уродством. Выждав некоторое время, художник обратился к нему с просьбой уплатить за работу; после этого он обращался с той же просьбой еще не раз (в то время у него не было надобности в банкире), но без успеха. Наконец художник прибег к крайнему средству... Суть была изложена в записке:
"Мистер Хогарт свидетельствует свое уважение лорду... Убедившись, что он не намерен забрать картину, написанную для него, мистер Хогарт снова напоминает, что он настоятельно нуждается в деньгах. Поэтому, если его светлость не пришлет деньги в течение трех дней, портрет будет передан, с добавлением хвоста и некоторых других мелких придатков, мистеру Хейру, владельцу известного зверинца; мистер Хогарт предварительно договорился с упомянутым джентльменом и обещал отдать картину, которая будет выставлена в случае отказа его светлости".
Этот намек возымел желаемое действие". - Николс и Стивенс, "Творчество Хогарта", т. I, стр. 25.}
До чего же, наверное, забавно было слышать, как он обрушивался на Корреджо и Каррачи, видеть, как он бьет кулаком по столу, щелкает пальцами и говорит: "Черт бы побрал исторических живописцев. Ей-богу, перед вами человек, который за сотню фунтов переплюнет любого из них. "Сигизмунда" Корреджо! Да вы поглядите на "Сигизмунду" Билла Хогарта; поглядите на мою роспись алтаря церкви святой Марии Редклиффской в Бристоле; посмотрите на моего "Павла перед Феликсом" и вы сами убедитесь, что я лучше любого из них" *.
