– Сейчас – да. Даже существование Сократа не опровергает этого тезиса. Но стоит ли сейчас, когда наши знания о принципах работы мозга так несовершенны, настаивать на принципиальном несходстве машины и мозга? Мы ведь можем лишь предполагать, основываясь на некоторых фактах, что такое несходство существует. Но положительно утверждать или отрицать это мы сможем только тогда, когда изучим принципы работы мозга и поймем их суть. Пока мы нашли много сходного между машиной и мозгом и, кто знает, может быть, впоследствии найдем еще больше.
– Значит, вы думаете, что впоследствии кибернетические машины смогут все делать, всему обучиться?
– Всему? А кто вообще может обучиться всему и делать все? Разве не существует природного программирования для всех существ, в том числе и для человека? Существуют же довольно четкие ограничения. Сколько ни учи самого способного и старательного человека, он не сможет летать в воздухе или жить под водой без искусственных приспособлений. Как ни воздействуй на кошку, а она не родит ни собаки, ни крысы – только котенка. Исходные возможности заложены в механизме наследственности, в истории вида, и особенных неожиданностей в этом смысле не бывает… – Шамфор поглядел на Альбера и засмеялся. – Мой мальчик, хватит с вас на сегодня! Что это за жизнь – ходить из лаборатории в лабораторию, да еще по пути слушать рассуждения! В вашем-то возрасте!
– Но мне это очень интересно! – запротестовал Альбер.
– Ну, еще бы! Но во всем нужна мера. Хватит, говорю вам. Идите обратно да по дороге вдохните как следует этот запах дождя, и бензина, и молодой листвы, и духов – запах Парижа! Поглядите на эти огни, расплывающиеся в лужах, на Сену с ее черно-золотой рябью, на девушек в прозрачных цветных плащах. Это – жизнь! Если этого не будет, все наши лаборатории ни черта не стоят!
Альбер широко улыбнулся. Ему вдруг стало хорошо и легко. В самом деле, он молод и полон сил, и черное ночное небо над его головой полыхает рыжим отсветом огней любимого города – красавца Парижа, и впереди так много всего…
– Благодарю вас от всей души! – горячо сказал он Шамфору. – За все необычайное, что вы сказали мне! И за то, что вы сами же вернули меня к красоте реального мира…
– Вы романтик, дорогой мой, – сказал Шамфор. – Впрочем, не будь вы романтиком, лаборатория Лорана привела бы вас в ужас…
– …Да, Луиза сказала мне. – Пейронель не глядел на Раймона. – Она привыкла говорить мне все…
Раймон кашлянул. Он не знал, что ответить. Пейронель надолго замолчал. Он, фыркая, подпиливал обломившийся ноготь.
– Видите ли, я старый чудак, – заговорил он наконец. – Я так смотрю на эти вещи: если уж ты выбрал себе жену или мужа, то не бросай их, по крайней мере, в беде. Подожди, пока человек выкарабкается…
– Луиза думает так же… – смущенно сказал Раймон.
– Я знаю. А вы? – Пейронель впервые поглядел на него. – Какого вы мнения по этому поводу?
– При всех условиях воля Луизы для меня закон. – Раймон вовсе не был уверен, что именно так надо отвечать.
Пейронель засопел и стал разглядывать свой ноготь. Вошла Катрин, доложила, что все уже собрались на совещание. Пейронель, кряхтя, поднялся.
– Неудачно вы пришли… ну-ну, я понимаю, что вам трудно вырваться. Поговорим в другой раз, ничего…
Он подошел к Раймону, взял его за плечи, повернул лицом к свету; Раймон увидел прямо перед собой выпуклые глаза с желтоватыми белками в густой сети кровянистых жилок. Глаза были печальными и мудрыми – Раймон никогда не видел в них такого выражения. Ему стало не по себе.
– А вы-то любите ее? – Пейронель продолжал глядеть Раймону прямо в глаза. – Ну, по совести?
– По совести… не знаю! – выпалил вдруг Раймон.
Он сейчас же испугался своей откровенности. Но Пейронель вздохнул с облегчением, и лицо его немного прояснилось.
– Ну, вы, по крайней мере, не врете, – сказал он.
Профессор Лоран осторожно приподнял край бинта на лбу Франсуа, у границы волос.
– Приживление, кажется, идет нормально, – сказал он. – Можно снимать бинты. Дальше обойдемся одним Бисти-3. Глаза пока не разбинтовывать. Раньше надо будет задернуть темные шторы.
Он опустился в кресло, тяжело дыша. Мишель взял его за руку.
– Раньше я сделаю вам укол, – произнес он с неудовольствием. – Вы никак не можете оправиться после операции. Еще бы, три часа на ногах, такая напряженная работа в вашем состоянии.
– Мишель, ты начинаешь ворчать, как старая нянька, – слабым голосом сказал профессор Лоран. – Дюкло сделает мне укол, а ты займись Франсуа.
Сквозь плотно задернутые темно-зеленые шторы струился неясный, сумеречный свет. На глазах Франсуа еще белела повязка, но лицо и шея были разбинтованы.
– Франсуа, попробуй говорить, – сказал профессор Лоран. – Как ты себя чувствуешь?
Горло Франсуа напряженно задвигалось, губы открылись.
– Хо-ро-шо, – сказал он запинаясь. – Хо-ро-шо. Я рад, что могу го-во-рить.
Голос у него был чуть глуховатый, приятного низкого тембра.
– Пока довольно, молчи, – сказал профессор Лоран. – Сейчас мы проверим, как у тебя с глазами. Мишель, сними повязку. Видишь что-нибудь, Франсуа? Глаза не болят?
– Вижу все, – медленно проговорил Франсуа. – Так же, как раньше. Глаза не болят.
– Дюкло, включите за моей ширмой лампу. Теперь как, Франсуа? Почему ты жмуришься?
– Ни-чего, я уже привык. Все хорошо. Спа-сибо. Я очень рад! – Он улыбнулся.
– Тебе не больно улыбаться?
– Немного больно.
– Не двигай мускулами лица. Старайся сегодня больше не разговаривать. Будешь лежать до завтра. Глаза мы тебе опять завяжем. Завтра все будет уже в порядке.
– Я хочу посмотреть свое лицо, – сказал Франсуа. – Пожалуйста.
– Лучше бы завтра… Впрочем, дайте ему зеркало, Дюкло.
Франсуа долго рассматривал свое лицо в тусклом свете лампочки из-за ширмы. Лицо было смуглое, с крупными, правильными, чуть грубоватыми чертами.
– Это хорошее лицо. Спасибо. – Он отдал зеркало Альберу и лег, подставив голову ловким рукам Мишеля.
Профессор Лоран тяжело опустился в кресло. Он задыхался.
– Что с вами? – Альбер тревожно глядел на него.
– Ничего. Теперь уже скоро, – тихо сказал профессор Лоран, силясь улыбнуться. – Через неделю можно будет демонстрировать Мишеля и Франсуа. Потом я лягу в клинику… если вы обещаете… – Он вдруг замолчал и начал неловко сползать набок, полулежа в кресле.
– Мишель! – вскрикнул Альбер.
Мишель быстро подошел, взглянул на профессора и кинулся за шприцем.
Профессор Лоран вскоре открыл глаза, но был слишком слаб, чтоб говорить. Мишель и Альбер перенесли его на кушетку, укрыли пледом. Альбер отдернул темные шторы, в окно хлынул веселый солнечный свет, и стало страшно смотреть на лицо профессора Лорана – синее, осунувшееся, с запавшими глазами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
