Читаем без скачивания Наступление ч. 2(СИ) - Александр Афанасьев

— По какому принципу отбирался материал?

— Лица кавказской национальности и криминальные группировки. В основном — криминальная элита теперь оттуда — ответил Гуров — свою-то повывели. Насколько я помню — это была ваша специализация.

— Была — подчеркнул Терещенко.

Кум покачал горловой раздосадовано.

— Товарищ генерал-майор. Может, перекурите? Да и в столовку пора… там по случаю приезда гостей медвежатинка найдется.

— Медвежатинка?

— А то ж. Дело хорошее. Мяса то нет нормального.

— Дело хорошее — подтвердил Гуров

— А то! С ягодами таежными и с приправами местными. Пальчики оближешь.

Когда начальник колонии и московский гость вышли из кабинета — кум тяжело, нехорошо взглянул на несговорчивого зэка.

— Обиженку играешь?

Терещенко промолчал

— Запомни одну вещь. Люди — могут быть не правы. А родина — всегда права. Потому что она, с. а, тебе жизнь дала. Мамка это твоя, понял? К тебе — с доверием, а ты мамку свою…

Сколько они молчали… сказать трудно. Просто сидели и смотрели друг на друга. Нет, не мерялись взглядами, ерунда все это, кто кого переглядит. Просто один — пытался постичь правоту другого, отбросить все то мерзкое, низкое, что есть в душе, копошащуюся там обиду, горечь, злобу. Вырвать это из себя, выплюнуть, выкинуть, забыть.

Как в свое время, в сорок первом — из-под расстрела, из пыточных на фронт шли. И ведь шли! Не для того, чтобы на ту сторону перейти — чтобы сражаться шли! И сражались! Почему-то никому не приходило в голову — сыпануть песку в работающий государственный механизм, отомстить за причиненную обиду. Ну не было тогда в головах этого.

Правильно это или нет — Бог судья. Но мы победили.

— На мне приговор висит — сказал после этого молчания Терещенко

— Об этом — не беспокойся. Другие люди решать будут…

Барыбино, продолжение

11 декабря 1987 года

— Так с тебя что, судимость не сняли? — изумился замнач

— Нет. Показали протест по моему приговору, внесенный замом генерального прокурора в Верховный суд. А дальше — как работать буду…

— Чудны дела твои господи…

— Как в гражданскую — подал голос молодой — тогда тоже, люди и со смертным приговором работали.

Водитель имел незаконченное высшее по истории.

— Сейчас не гражданская — сказал зам нач.

— Вот как? — послышалось с заднего сидения — а что тогда? Самая что ни на есть гражданская. Даже не гражданская — социальная. Уже идет…

В этот же момент, в прокуренной комнате, с давно не менявшимися занавесками и скудной обстановкой — продавленный диван, шкаф (из конфиската) с постельными принадлежностями, которые не стирали уже год как минимум и голой, засиженной мухами лампочкой под потолком, на вышеупомянутом продавленном диване находились майор московского ОБХСС Тимашук Павел Иванович, молодой, одышливый, чем-то похожий на счастливого хряка-производителя, по крайней мере, телосложением — точно, и некая Нина Иващенко, старший продавец в одном из центровых магазинов, относящихся к Мосплодовощторгу, двадцати четырех лет от роду, и весьма недурная собой. Чем они занимались — я скромно умолчу, замечу только то, что как только Тимашук приводил на эту квартиру свою агентессу — так соседи снизу непременно начинали стучать шваброй в пол. Пробовали они и милицию вызывать — но милиция отчего-то не приезжала — просто адрес находился в списках особого учета и был там записан, как конспиративная квартира, принадлежащая Управлению БХСС МВД по г. Москве. Собственно говоря, и майор этот трудился, не покладая рук аж старшим опером.

Когда у майора получилось… аж два с половиной раза — он сыто отвалился от девицы и всхрапнул — уставшее тело требовало отдыха, тем более что он с восьми утра на ногах, не присесть, ни прилечь, а при таком лишнем весе это не так то просто. Девица, ставшая агентессой в общем то не по своей воле, с неожиданной ненавистью посмотрела на своего… партнера, любовником он не был, потому что о любви не могло тут быть и речи — потом встала и пошла в ванную. Можно, конечно сказать, что внутри у нее все кипело от злости и омерзения, но того не было… перекипело все уже давно.

Нина Иващенко была лимитой… обычной лимитчицей, приехавшей в Москву. Родилась она под Тулой в семье, где мама была учительницей, папа — трактористом в колхозе. Папа пил… не то чтобы по черному — но изрядно, с запоями по несколько дней, влетало и матери и ей. Мать — уставшая, издерганная, озлобленная — срывала злость на учениках и, конечно же — на ней. А она — ненавидела этот быдляк, пошатывающегося даже когда трезвый отца, какую-то серую, вечно недовольную мать, своих деревенских сверстников… воняющих, грубых, начинающих лет в десять уже курить и прикладываться, подражая отцам, похабничающих и ржущих как лошади при этом. Нет слов, чтобы выразить копившуюся в ней ненависть ко всему этому, к тому, что окружало ее, к тому, чем она была и к тому, чем она в будущем должна была стать. На деревне бытует поговорка: если девки у нас все такие красивые — откуда же бабы-то такие страшные берутся. А вот — оттуда и берутся, пьяный муж, ни к чему не годный, поколачивающий, хозяйство и скотина, ребенок, потом еще один, потом еще — глядишь, и на месте дюймовочки — дурномясая бабища с остервенелым выражением лица, прущая на горбу мешок посыпки с фермы, украденный после вечерней дойки. Так оно и бывает.

Для того, чтоб этого не было — она была готова на что угодно.

Устроилась в областном центре в училище на штукатура — маляра, переспала с директором училища — потным, воняющим, очкастым — получила в итоге пять лет рабского труда в Мосстрое и койку в общаге на четверых. Как вырываться из общаги… о, это целая история. Вообще, если описывать будни московской общаги, где квартирует лимита… годов семидесятых- восьмидесятых… скажем, ЗИЛовской или Мосстроевской… это можно целый психологический триллер написать. Комната на четверых… с девчонками скажем, и каждая голодна и зла, каждая приехала в Москву не просто так, а чтобы зацепиться. Как? А как угодно — потому что в таких общагах, особенно женских, собирается совершенно определенный контингент, женщины в основном домоседки, счастья за тридевять земель не ищут, а если уж ищут, и такие вот собираются в одной комнате, в одном здании, злые на сегодняшнее свое положение неприглядное, на грязную и плохо оплачиваемую работу…

Не хватит слов, чтобы описать, что там бывает.

С Шалвой Булатовичем она ознакомилась случайно, на рынке. Рынки в ту пору в основном держали уже не крестьяне местные, а гости с Юга, к дамам они были неравнодушны. Смешно — но Нина решилась на это первый раз и сразу встретила свою судьбу — Шалву Булатовича, который работал в тресте простым бухгалтером, и при этом открывал дверь пинком к директору, давно купленному с потрохами — его бросили "на усиление" после андроповских чисток московской торговли, комсомолец невз…енный, так его мать. Получал он зарплату триста восемьдесят рублей в кассе, пять тысяч рублей от Шалвы Булатовича, исправно подписывал все документы и не питюкал. Попивал… комсомольцы на это горазды и даже не подозревал, что он не на один, на сто расстрелов[74] уже наподписывал. Впрочем, расстрел ему не светил — вариант с автомобильной катастрофой у грузинской общины, державшей трест, был уже отработан, концы, как говорится в воду, и с мертвого что возьмешь? А на рынке Шалва Булатович был потому, что через рынок толкали часть "сгнивших" и актированных на базах продуктов. Грузинская община вела дела широко, это тебе не усушка-утруска, которую русские любят, тут не по копеечке, тут тысячи летят. На базар уважаемый Шалва Булатович заглянул, чтобы собрать выручку недельную, которую накопили продавцы и посмотреть, как дела с товаром, не надо ли побольше сактировать или наоборот — что-то встало и того и гляди в самом деле сгниет. Отчаянная светловолосая девчонка понравилась грузинскому бухгалтеру… и Нине понравились пачки, которые передавали ее новому знакомому продавцы с торговых мест, особо ничего и не опасаясь — воры в законе, державшие район были тоже грузинскими. Так Нина придумала, как ей выбраться из осточертевшей общаги, от злых как крысы товарок.

Шалва Булатович не обманул — человеком он был в какой-то мере честным. Вместо общаги — малосемейка, для лимиты — все равно, что дворец. Продавец, потом старший продавец в ходовом месте — полтинник в смену получался по-любому, тем более что на ней в последнее время была целая секция и три продавца в подчинении. С самого начала Шалва Булатович дал понять, что серьезного не будет, жена у него была, были и дети — но по-своему он ее любил. После года сожительства — начал посвящать в кое-какие дела, а потом и вовсе сделал ее связной между ним и одним из его людей в ментовке, в ОБХСС. Знаете, как переводится? Один Будешь Хапать — Скоро Сядешь. Многозначительно, да? Шалва Булатович был человеком умным и всегда делился, когда надо было делиться. Вот и тут — поделился…