автомобильными покрышками. Здесь Бинт привычно остановился. Отмахиваясь хвостом от оводов, он терпеливо топтался на месте и щурился.
– Ну давай! Ногу в стремя! Погоди: дай ему время крылья поднять! Не цепляй за круп – укусит! Не мешай крыльям! Сейчас он не летит, но если полетит – сама за него махать будешь?
Бинт расправил светлые, будто распыленным серебром обрызганные крылья. Ветер гудел в напружиненных перьях. Седло, касавшееся основания крыльев, дрожало, и Рина дрожала с ним вместе. Ей казалось, что Бинта сорвет и унесет. Чтобы не улететь вместе с ним, Рина вцепилась Улу в плечо.
Ул с интересом посмотрел на ее пальцы.
– А самолеты с аэродрома ветром сдувает? – спросил он.
Однако это доказательство было слишком мужским и логичным, чтобы успокоить Рину. Убедившись, что слова не действуют, Ул решительно освободился.
– Дальше – сама! Запоминай: поводья – руль и тормоз. Нога до колена, шенкель, – педаль газа. Голос – бибикалка. Все ясно? Поехали! – Ул хлопнул Бинта по шее и, отскочив, внезапно свистнул.
Испуганный Бинт сорвался с места и поскакал, неуклюже помогая себе крыльями, как курица, собравшаяся вспрыгнуть на забор. Рина, от неожиданности потерявшая поводья, подлетала на седле и не падала только потому, что ее то справа, то слева било восходящее упругое крыло.
Ей казалось, что Бинт вот-вот оторвется от земли и понесется по воздуху. Но именно в этот момент, когда, по ее мнению, она должна была уже воткнуться головой в низкие облака, мерин окончательно перешел на шаг, остановился и стал щипать траву, забираясь мордой между вкопанными покрышками. Изредка он всовывал губы и в саму покрышку, проверяя: отличается ли трава, растущая на солнце, от той, что пробилась внутри.
Несчастная Рина торчала на Бинте верховым сусликом, толкала его пятками и кричала: «Н-но!» Всякий раз, как звучало «н-но!», Бинт махал хвостом в строго горизонтальной плоскости, однако этим его участие в скачках и ограничивалось.
Ул достал из кармана яблоко и подзывающе свистнул. Бинт вскинул голову, недоверчиво посмотрел на яблоко и сделал шаг к Улу.
– Давай! – поощрил Ул.
Бинт стал осторожно приближаться, буксируя на себе Рину. Когда он оказался возле Ула, тот спокойно пронес яблоко мимо его носа и крупно откусил. Мерин разочарованно смотрел, как Ул с хрустом жует яблоко, и печально поджимал уши.
Съев половину яблока, Ул сунул вторую половину Бинту.
– Если б ты со мной не хитрил, и я б тебя не дурачил! – назидательно произнес он.
Внезапно «кентавр» на нерпи у Ула вспыхнул.
– Ул, это я, Платоша! – заторопился незнакомый голос. – Я на Воробьевых горах! Шесть четверок из форта Тилля «чешут» ниже смотровой! В небе – гиелы.
В «кентавр» пробивались и другие голоса. Ощущалось, что Платоша стоит у перил смотровой площадки и говорит прямо в нерпь, оттянув рукав. И еще – что он чудовищно нервничает. Слов «не паникуй!» Ул дальновидно произносить не стал, понимая, что они могут стать прямым сигналом к панике.
– Шесть четверок? На Воробьевых? – недоверчиво переспросил Ул, и Рина ощутила, что это непривычно много. – Там же зарядная закладка! Они далеко от горнолыжного спуска?
– Почти уже у него! – отозвался Платоша.
– Тилль с ними?
– Не знаю. А вот Белдо я точно видел!
– Былиин!.. Старикан в форте Тилля!!! Поменялись они, что ли? А его собственный форт? – деловито уточнил Ул.
– Вроде без форта… – без большой уверенности ответил Платоша. – Да вот же он!
От кентавра отделилось и повисло в воздухе объемное изображение старичка в шелковой рубашке, расстегнутой на две верхние пуговки. На шее кроваво алел кокетливо повязанный платок. Непрерывно и рассеянно улыбаясь чуть приоткрытым ртом, старичок шел по влажной траве и высоко задирал ноги, чтобы не замочить туфли. Безошибочно ощутив, что на него смотрят, он обернулся и полусердито погрозил пальцем в сторону смотровой.
– Вот собака!.. У меня кровь носом пошла! – убито сказал Платоша.
– Платоша! Былиин! – заволновался Ул. – Вас там сколько? Вся пятерка?
«Кентавр» замерцал. Чувствовалось, что парню чудовищно не хочется сознаваться.
– Только я и девушка! Она тут в Гэ-Зэ, в общаге живет.
– Девушка не наша, не шнырка?
– Ну… э-э… пока нет, – признал Платоша. – Но они ее не видели. Она тут у столиков, матрешек смотрит.
– Это хорошо, – одобрил Ул. – От девушки избавься.
– В каком смысле «избавься»? Пристрелить, что ли? – напряженно спросил Платоша. Ул запоздало сообразил, что люди в состоянии стресса шуток не понимают.
Белдо махнул рукой, и к Платоше свернули два берсерка. Шли они не слишком быстро. Им приходилось подниматься по крутому склону.
– Пусть девушка возвращается в общежитие, – распорядился Ул. – Сирин у тебя, конечно, разряжен?
Платоша стал что-то горячо объяснять.
– Так я и думал! – перебил Ул. – На метро надо ездить!.. Когда отправишь девушку, держись людных мест. В толпе они тебя не тронут. Я скоро буду.
«Кентавр» погас.
Ул задумчиво посмотрел на шею Бинта.
– Закладку на Воробьевых мы никогда не использовали. Она резервная. Хотел бы я понять, как…
Не договорив, Ул повернулся и быстро пошел в сторону ШНыра.
– Эй кто-нибудь! Дежурные! Снимите ребенка с забора, а Бинта расседлать и в денник!.. – крикнул он в ворота пегасни.
Ул оглянулся, перешел с шага на бег и, выставив вперед лоб, помчался на стену пегасни. Когда до пегасни осталось чуть больше метра, Ул прыгнул. Рина зажмурилась. Она был уверена, что Ул сейчас разобьет голову о стену, однако прежде, чем это произошло, он коснулся рукой нерпи и исчез.
Глава 11
Бумажный кораблик Дионисия Белдо
Любовь – огонь. Испытания – вода. Если в слабый костер вылить ведро воды – он погаснет. Если же в сильный – только пшикнет, и вода станет паром.
Из дневника невернувшегося шныра
Квартира всякого человека отражает и повторяет его внутренний мир. Квартира Белдо, состоявшая из трех четко разграниченных частей, только подтверждала это правило.
Первая часть была официальная – здесь Белдо принимал магов из своего форта (слово «ведьмарь» использовали, разумеется, только шныры) и важных заезжих гостей. В длинном тоннеле без окон между четырьмя бархатными шторами стояли кожаные диваны. Между ними на черных столиках с козлиными ногами чадили душные светильники и лежали два беззубых черепа. Белдо уверял, что один из них принадлежит Вольтеру, а другой – Нострадамусу и что раз в год, при особом расположении звезд, черепа начинают переругиваться и ссорятся всю ночь.
Тут, на удобных диванах, Белдо мило шутил с гостями, решал «производственные» вопросы, сыпал предсказаниями, улыбался, очаровывал, но крайне редко кто-то из гостей первой комнаты перекочевывал
