– Сэр, как вас зовут?
– Ты немедленно уберешься отсюда, – велел он, и его лицо стало таким же алым, как и сюртук. – Я не позволю всяким проходимцам угрожать мне на моих землях.
– Вы Ван Тассел, ведь так?
Он нахмурился, уголки его рта прорезали бороздки в тяжелых щеках.
– Это нейтральная территория. Вы не имеете права отказать в помощи офицеру. Если не подчинитесь, я конфискую ваше имущество.
– Один, без всякой помощи? – осклабился он.
– Одной пули хватит, чтобы вы стали сговорчивее. Если мой офицер умрет, у вас на пороге окажется целая армия, клянусь вам.
Он пристально посмотрел на меня, словно проверяя мою решимость. Он видел, что я ранена, что нахожусь в отчаянии, и я это знала. Но отчаяние делает нас опасными.
– Моррис, – рявкнул он чернокожему слуге, который показался из-за дома, когда девушка закричала, увидев меня.
Одежда на слуге была сильно поношенной, лицо блестело от пота: судя по всему, мое появление отвлекло его от работы.
Ван Тассел указал на меня:
– Моррис, помоги этом человеку. Пусть займут амбар. Шевелись. Я жду гостей.
Слуга кивнул и исчез в том же направлении, откуда явился, а Ван Тассел втолкнул дочь в дом и захлопнул за собой дверь, показывая свое неудовольствие и злость.
Я повалилась на шею Леноксу, дрожа так сильно, что не могла даже убрать пистолет в кобуру у седла. Несколько мгновений я собиралась с силами, дыша сквозь зубы и не обращая внимания на кровь, которая пропитала левую штанину и вытекала через дыру в башмаке. С этим я разберусь, когда будет время.
Моррис показался из-за дома спустя пару минут. Он вел лошадь, впряженную в повозку. На ее спине сидел мальчонка лет девяти-десяти, в фетровой шляпе. Ноги у него были обмотаны тряпками, чтобы уберечься от холода. Его наряд мало отличался от формы большинства солдат в Уэст-Пойнте.
– Амос поедет на вашей лошади, когда мы найдем вашего офицера, – сообщил Моррис, указывая на мальчика. – В повозку поместятся двое. Вид у вас такой, словно вы вот-вот свалитесь с седла.
Я проигнорировала эти слова, и Моррис вскочил на спину лошади, позади Амоса, а меня пропустил вперед.
Генерал лежал там же, где я его оставила, закрыв глаза и раскинув руки и ноги. Я сползла с Ленокса, сжимая зубы, и подобралась к нему. Он дышал, сердце билось так же ровно, но он по-прежнему ни на что не реагировал.
– Это генерал Вашингтон? – пискнул Амос.
– Нет. Но это генерал, – пробормотал Моррис, оглядев форму. А потом поднял на меня честный взгляд: – Солдат, вы точно хотите остаться у Ван Тассела? Он не друг.
– У меня нет выбора. Помогите погрузить его в телегу. Прошу.
Я хотела помочь, но Моррис оттолкнул меня и опустился на корточки рядом с генералом. Он усадил его, а потом взвалил себе на спину, словно мешок с зерном. Генерал был крупным мужчиной, но Моррис оказался еще крупнее.
Я вползла в телегу, и Моррис передал мне генерала, прислонив его израненную голову к моей груди. Ноги у генерала были слишком длинные, и Моррис перекинул их через борт повозки, чтобы они не волоклись по земле. Я ухватилась рукой за ремень Патерсона, а другой обняла его поперек груди, чтобы в пути его не слишком болтало из стороны в сторону. Потом Моррис помог Амосу взобраться на Ленокса.
Полмили до амбара Ван Тассела показались мне самыми долгими и мучительными в моей жизни. Я теряла сознание, лихорадочное возбуждение, охватившее меня после перестрелки, прошло, и меня бросало в холодный пот. Моррис ехал медленно, осторожно, а я старалась собрать остатки сил и подготовиться к тому, что будет дальше.
Когда мы добрались до места, Моррис взвалил генерала на спину, а я заковыляла следом, думая лишь о том, чтобы не упасть.
– Тут не слишком тепло, но сухо, – сказал он, укладывая генерала на солому. – Я принесу воду, повязки и Мэггину мазь для ран.
Я не знала, кто такая Мэгги, но кивнула в знак благодарности.
– Я пригляжу за конем и попрошу мисс принести вам то, чего сам не смогу. Сердце у нее помягче, чем у отца.
Он расседлал Ленокса, снял сумки и принес их мне, а я принялась перебирать вещи генерала в поисках того, что могло бы пригодиться. Я нашла его столовые принадлежности, небольшую бутылку бренди и письма – их я убрала обратно в кожаный футляр.
Моррис принес воду, тряпки, разорванные на лоскуты, и баночку мази, которая пахла корой орешника и еще чем-то. Вслед за Моррисом явилась дочка Ван Тассела – она принесла два одеяла и с любопытством смотрела на нас.
– Мазь не даст ранам загноиться и смягчит боль, – сказал Моррис.
– Он мертвый, – объявила девушка, толкнув генерала в бок носком башмака. – Поглядите на него.
Я так и сделала: он был жив, но от ее слов по моим венам разлилась ледяная вода.
– Он просто ударился головой, – сказала я. – Он очнется, и мы уедем.
Она пожала плечами и бросила одеяла рядом с ним:
– Может, я потом принесу вам еды. У отца гости. Не знаю, сумею ли улизнуть.
Девушка была хорошенькой. На вид ей лет семнадцать, и она наверняка многое повидала, раз выросла среди полей сражений, но, если сердце у нее и было мягче, чем у отца, я этого не заметила. Она вышла из амбара, тряся кудряшками и шурша юбками.
– Лучше держитесь не на виду, – сказал Моррис, будто думал, что я заряжу пистолет и ворвусь в дом. – Я буду глядеть в оба и никого сюда не пущу, но, если генерал не очнется, вам нужно скорее отсюда убираться. Эти люди не любят военных.
– Спасибо, Моррис.
Он кивнул и, оставив мне фонарь, закрыл на засов дверь в амбар.
Я промыла Патерсону рану, смазала ее мазью, а потом укрыла его одеялом, понимая, что больше ничего не могу сделать. Потом я достала набор с его столовыми принадлежностями и, вытащив оттуда нож, промыла лезвие бренди – я видела, как другие так поступали. Нож был плоским, с острым концом: он годился и чтобы резать, и чтобы что-то выковыривать. Это был единственный инструмент, имевшийся у солдата.
Я вылила кровь из башмака и сняла носок, боясь того, что увижу, когда сниму штаны. Ткань прилипла к ноге, и мой страх был сильнее боли.
Я перестала видеть вокруг, в животе все взбунтовалось, но я стянула штанину и уставилась на сочившуюся кровью дыру в левом бедре. Ранение выглядело не так ужасно, но я понимала, что пуля по-прежнему где-то внутри.
Нужно действовать постепенно. Рану, кровь из которой заполнила башмак, нанесла другая пуля. Она выдрала плоть из моей икры, так что получилась глубокая борозда – вроде той, что на голове у генерала. Рана была уродливая, неровная, но не глубокая. Я глотнула бренди, смазала ее мазью и перевязала, зная, что даже доктор вряд ли сделал бы больше.
Онемевшими от ужаса пальцами я ощупала дыру у себя в бедре, надеясь, что отыщу пулю и мне не придется ее выковыривать, ведь это будет непросто.
Я дышала с трудом, с силой сжимая зубы, а из груди рвался стон, который я пыталась заглушить. Я капнула бренди в рану и чуть не лишилась сознания, а вместе с ним связи с временем и пространством.
Но я не могла отключиться, пока на мне не было штанов. Я сложила ремень и зажала его зубами, чтобы прикусить, когда захочу закричать. Если мужчина способен удержать крик, значит, и я смогу.
Все получилось не сразу. Ножик, размером не больше ложки, стал скользким в моих взмокших пальцах, глаза щипало от пота. Один раз меня вырвало, и пришлось отложить нож в сторону, но после пятой попытки, когда от боли у меня по щекам лились слезы, я выплюнула ремень и вытащила свинцовую пулю из бедра.
– О, спасибо, спасибо, Господи, спасибо тебе, – прошептала я.
В ране пузырилась кровь, но я испытала такое облегчение, что чуть не рассмеялась. Я снова полила отверстие в бедре бренди, выпила остатки, чтобы приглушить боль, и смазала ранение Мэггиной мазью. Дрожащими руками я сделала перевязку, медленно натянула покрытые запекшейся кровью штаны, застегнула ремень на поясе и лишь после этого погрузилась в тяжелое забытье рядом с генералом.
