Поняв, что времени осталось в обрез, я ещё более усердно взялся за ученье. На первом месте были у меня медицина и военная тактика, но я изучал также искусство мореплавания, историю, философию, химию и ботанику.
Ключ к успеху в арабских странах тогда был, однако, не в этих познаниях. Араб по природе поэт. Его язык полон поэзии и чудесных звуков, настолько, что даже государственные документы писались в поэтической форме, а поэты-импровизаторы были самыми почитаемыми и нужными людьми.
Одна из глав «Кабус-Намэ» излагала советы по стихосложению. Не знаю, много ли выгоды удалось извлечь сыну принца гурганского из отцовских советов, но мне удалось. Принц умер за сто лет до моего рождения, а может, и ещё раньше, но его советы ещё вполне годились.
Мало-помалу я изучил пути бегства из Кордовы и хорошо узнал часы закрытия ворот, а также разведал, какие из стражников самые строгие, а какие, наоборот, несут службу спустя рукава. Время от времени я распивал бутылочку с теми, кто был к этому склонен, потому что большинство мусульман вина не пьет. Иногда заглядывал в низкопробные кабаки, заводя знакомство с фиглярами, жонглерами, бродячими певцами и даже с ворами. Слушал сказочников на базарах, прикидывая, что и это может когда-нибудь пригодиться. Упражнялся в игре на лютне и то тут, то там опускал в чью-нибудь руку монету или покупал что-то съестное.
Постепенно этим людям стало известно, что я — тот самый Кербушар, который продал галеру и убежал из замка, куда заточил меня принц Ахмед. Сведения стекались ко мне капля за каплей. Ибн Харам уехал в Северную Африку; у принца Ахмеда все ещё нет сына.
Я больше не служил в большой библиотеке, потому что Сафия приказала мне быть готовым к отъезду в любую минуту; однако библиотека по-прежнему была открыта для меня, и ученые меня радушно принимали. Сафия давала мне деньги, и то, что я эти деньги отрабатывал, позволяло мне принимать их как плату, не пересиливая свою гордость.
В библиотеке имелись подробные каталоги, перечисляющие её книги; многие из этих сокровищ были очень красиво иллюстрированы, переплетены в доски из ароматической древесины, обтянутые тисненой, выложенной самоцветами кожей. Тут хранились книги, написанные на древесной коре, на пальмовых листьях, на бамбуке или на тонких деревянных дощечках; на кожах животных, на кости, на тонких табличках из меди, бронзы, сурьмы, глины, на полотне и шелке. И, конечно, обычные — на папирусе, коже и пергаменте.
В библиотеке были ученые, которые читали на санскрите, на языках пали и харушти и даже на древнекашмирском письменном языке — сарада. Но попадались тексты на языках, которых ни один из нас не мог прочитать, — например, записи с островов Крит и Тераnote 10 или из этрусских развалин.
День за днем я вкапывался в работу, и теперь, когда не был занят переписыванием или переводами, мои ученые занятия сильно продвинулись вперед, ибо я с головой погрузился в это крупнейшее хранилище рукописей, зачастую нетронутых и нечитанных.
Как-то ночью в комнату, где я спал, пришла Сафия.
— У меня есть новости.
— Новости? Какие?
— Твой отец, может быть, ещё жив…
— Что? — сердце мое заколотилось.
— Его галера затонула у берегов Крита, но его — или кого-то похожего — вытащили из моря и продали в рабство.
— Значит, я должен ехать на Крит.
— Его там больше нет. Он был продан какому-то купцу из Константинополя.
Мой отец жив!
— Я должен ехать…
Сафия покачала головой:
— Это было бы глупо. Те, кто разыскал его, сейчас собирают дальнейшие сведения. Когда я получу ещё новости, ты сразу же о них узнаешь.
Полный нетерпения, я все-таки должен был ждать. Конечно же, Сафия права. Срываться с места, не узнав ничего досконально, значило ещё раз отдаться на волю случая. Прежде всего нужно выяснить, что за купец его купил и является ли он по-прежнему его владельцем или перепродал его, а если перепродал, то кому.
Я ждал очень долго, могу подождать и еще. Приходилось верить, что Сафия не подведет меня, так же, как и я не уклонюсь от своего долга перед ней.
Глава 21
Откуда Сафия достала лошадей, я не знал, но все они были из «аль-Хамсат-аль-Расул» — из пяти великих пород, превосходящих всех остальных арабских лошадей. Две — «кухайла», одна — «саглави», последняя же — «хадба». Только третий из перечисленных — жеребец, остальные — кобылы, которым арабы отдают предпочтение.
Это были красивые животные, а ухаживал за ними конюх-араб из пустыни, глухонемой.
Ясно было, что в лошадях — вся его жизнь, и в лучшие руки они попасть не могли; но я не жалел времени, чтобы познакомиться и поладить с ними, и регулярно скармливал каждой по несколько кусочков лакомства, именуемого «найда»: это пшеница, проращенная в течение нескольких дней, а затем высушенная и спрессованная в коржи.
Проведав лошадей второй раз, я ушел кружной дорогой, чтобы меня нельзя было выследить, и очутился в каком-то уголке базара у несколько «каробов» и винных лавок. Я поспешил пройти мимо, как вдруг меня остановил холодный, но знакомый голос:
— Если хочешь знать, спроси у Кербушара!
Это была Валаба.
Я обернулся и увидел, что она стоит у входа в винную лавку, а рядом с ней — двое молодых людей. На ней был византийский наряд, столь любимый некоторыми модницами Кордовы: бледно-голубая туника до лодыжек и плащ темно-синего цвета, расшитый мелкими золотыми мальтийскими крестами.
— Кербушар, — сказала она, — знает дальние уголки мира. Спроси его.
Один из молодых людей, тонкий и бледный, едва взглянул на меня, заметив лишь мою грубую одежду студента. Второй, высокий юноша с раскованными движениями и мягким, увлеченным взглядом, заинтересовался больше.
— Мы говорили о земле. Это правда, будто некоторые христианские богословы верят, что земля плоская?
— Богословам, — сказал я, — следовало бы отправиться к морю. То, что землю круглая, доказывает каждый корабль, исчезающий за горизонтом.
Валаба повернулась ко входу в лавку.
— Приятно видеть тебя снова, Кербушар. Не желаешь ли присоединиться к нам? Мне хотелось бы, чтобы ты рассказал нам о землях за Туле.
— За Туле? — высокий молодой человек положил руку мне на плечо. — А что, есть такие земли?
— Они остаются тайной только для ученых да сочинителей книг. Рыбацкие суда ходят туда каждый сезон. Я кельт, из Арморики, что в Бретани. Рыбацкие суда с нашего острова Брега плавают к этим далеким землям с незапамятных времен. И не только они. Корабли басков и норманнов там бывали, и из Исландии тоже.
— Расскажи мне об этих землях.
— Не могу. Наше судно ходило туда за рыбой, а земля эта далека, и люди там дикие. Наловив рыбы, мы отправлялись домой.
