ко мне, заговаривал, искал точки соприкосновения. Но мне было очевидно, что он предпочел бы находиться где-нибудь в другом месте, и скука неизбежно переросла сначала в раздражение, а потом во враждебность. Однажды, когда мы ехали по пустыне, я сказал Винстону, что мне не нравятся «кактузы». Не то чтобы я особо проникся аргументами Джедда в их защиту, но мне интересно было послушать мнение Винстона на этот счет.
– Кактусы, – сказал он. – Правильно говорить кактусы.
– В любом случае, – ответил я, – меня от них тошнит.
Даже старшая школа, куда мне предстояло ходить, «Сагуаро», называлась так в честь кактуса.
– Спорим, ты не знаешь, как пишется Сагуаро, – сказал Винстон.
Я произнес по буквам.
– А вот и неправильно, – воскликнул он. – Через «х», а не через «г».
Я возразил. Винстон стоял на своем. Мы поспорили на доллар. Добравшись до дома, он проверил название школы по телефонному справочнику и потом целый час на меня дулся.
Но совсем плохо дела пошли после того, как Винстон принес домой с работы листок со ставками на футбол.
– Никогда у меня не получается победить, – сказал он.
– Хочешь, я попробую?
– Да пожалуйста! Возомнил себя Джимми Греком? Думаешь, у тебя получится?
Он протянул мне листок. Я изучил его и постарался припомнить многочисленные правила дяди Чарли. «Грин Бей» никогда не проигрывает на своем стадионе в декабре. У «Канзас-Сити» не бывает больше десяти побед кряду. Квотербек Вашингтона любит выпить и в начале игры обычно не в форме. Я заполнил листок, и когда мои ставки победили, Винстон швырнул мне пятьдесят долларов выигрыша.
– Новичкам везет, – сказал он и пробормотал что-то злобное себе под нос, когда я передал деньги маме.
Напряжение между Винстоном и мной усилилось до такой степени, что я предпочитал сбегать из дома на спортивную площадку вверх по улице, где часами швырял мяч в баскетбольное кольцо. Винстон неизменно являлся за мной с видом мученика, совершенно точно по настоянию мамы. Баскетбол нагонял на него такую же скуку, как я. По его словам, он предпочитал футбол, в котором залогом успеха является точность удара. За покером он услаждал мой слух бесконечными рассказами о том, как играл в футбол в колледже, «побеждая одной левой». Эта фраза казалось ему верхом остроумия.
Не помню, отчего Винстон в конце концов сорвался. Может, заметил, как я подавил зевок во время его рассказов про футбольные победы. Или разозлился из-за очередного карточного проигрыша.
– Пошли сыграем в новую игру, – сказал он, шлепнув мячом об пол так, что тот издал жалобный звон.
– Бас-фут-бол.
Он велел мне удерживать мяч на пальцах, а сам отошел на десять шагов и послюнил палец, чтобы определить направление ветра. Потом бегом кинулся ко мне и так зарядил ногой по мячу, что тот улетел через ограду в пустыню.
– Как высоко! – воскликнул он. – Прямо здорово!
Мы оба смотрели, как мой мяч рикошетит от кактусов, словно шарик в пинбольном автомате, а потом взрывается, напоровшись на колючку.
Вскоре после того мама сказала, что они с Винстоном решили «взять паузу». Голос ее звучал глухо, как у парней из «Диккенса», когда дядя Чарли заезжал за ними с утра, чтобы отправиться на Гилго. Мамины волосы, заметил я, больше не были такими пышными. Она выглядела измученной. Я не сказал ни слова весь остаток утра. Пока мама бродила по квартире, слушая Берта Бакарака, я сидел на берегу канала, пытаясь понять, что чувствую. Я вроде бы радовался, что мне больше не придется общаться с Винстоном, но и грустил, потому что мамино сердце было разбито. Я понимал, что мама ищет романтической любви, и хотя не знал, что это означает, подозревал, что и сам ищу того же – своего рода единения, – и меня беспокоила мысль, что, сколь бы мы ни были с ней близки, на самом деле нас объединяет одиночество. В подвале дедова дома я как-то наткнулся на дневник, который мама вела в четырнадцать лет. На первой странице она написала: Пускай совесть всю жизнь мучает того, кто откроет этот дневник, если она у него есть. Дальше шел список из сорока двух качеств, которые она хотела видеть в мужчине. У моего отца их было где-то два с половиной, из чего я сделал вывод, что в своей первой любви мама пошла на компромисс, а теперь пыталась проявить благоразумие ради нас обоих. А еще мне стало ясно, что я сильно осложнял ей поиск. Я припомнил продавца лампочек из Нью-Йорка, который очень ей нравился. Познакомившись со мной, он предложил отослать меня в школу-пансион в Европе. Немедленно. Вспомнил механика, который закатил истерику, когда я представил Макгроу как своего брата. «Я думал, у тебя один ребенок», – сказал он маме раздраженно, и не поверил ее объяснениям, что я, мол, просто считаю Макгроу братом. Мало кто готов был растить сына моего отца, что сильно уменьшало мамины шансы обрести любовь, и это осознание, ставшее особенно четким в тот день на берегу канала, наполняло меня чувством вины. Надо было постараться наладить отношения с Винстоном. Заставить его меня полюбить. В ходе нашей с ним холодной войны я позабыл о своей главной задаче – заботиться о маме. И превратился просто в очередного мужчину, который только осложняет ей жизнь.
Когда я вернулся домой, мама предложила вместе пойти в кино.
– Чтобы немного отвлечься, – так она сказала.
Маме хотелось посмотреть «Звезда родилась», и я не стал возражать.
