Читаем без скачивания Долгое дело - Станислав Родионов

— А я о зачётке не думал.

— Это вам так кажется, — снисходительно парировал ведущий.

— Я думал о другом.

— Вы думали о том, как бы не думать о зачётке…

Публика засмеялась: Калязину она побаивалась, ведущего — любила.

— Студент прав, — вдруг сказала Калязина. — Он думал о другом, поэтому я была вынуждена обратиться к мыслям его соседки. Вы думали о зачётной книжке?

— Да. — Девушка испуганно залилась румянцем.

И опять защёлкали аплодисменты. Члены комиссии что-то писали, перешёптываясь и обмениваясь бумажками. Ведущий прошёлся по сцене своим танцевальным шагом. Но студент, этот гигантский цыплёнок и по-цыплячьи неугомонный, вновь поднялся и занудным голосом спросил:

— Возможно ли чтение мыслей в том случае, если загаданный предмет будет показываться без индуктора?

— Индуктор — это Калязина, — опять шепнул инспектор.

— Молодой человек, повязка из чёрной и плотной ткани…

— Возможно, — перебила Калязина. — В следующем сеансе я буду сублимировать именно так.

Обескураженный студент наконец-то растворился в публике.

— Продолжаем сеанс, — оповестил бодрый ведущий.

Рябинин осмотрелся. По рядам бегали какие-то странные нервные завихрения. В зале сидели какие-то странные люди, хотя он знал, что тут собралась главным образом интеллигенция. На учёных докладах эти люди наверняка выглядели не так — сосредоточенно, познающе… На концертах у этих людей определённо были иные лица, ждущие чистой радости. Почему же здесь они стянуты каким-то греховным любопытством? Но такие лица он где-то видел.

— А что, если выйти на сцену и сказать, что она преступница? — шепнул теперь Рябинин.

— Тебе не поверят.

И он вспомнил, где видел такие лица, — в церкви. И он понял, что эти люди собрались тут не познавать, а веровать.

Рябинину захотелось приобрести ещё одного единомышленника, кроме инспектора. С другого бока сидел чёрненький сухощавый мужчина в красивой, вроде бы женской кофте. Он рассеянно поглядывал на зал и не очень смотрел на сцену.

— Какая ерунда, — сказал ему Рябинин.

Сосед кивнул, даже не повернув головы. Рябинин сосредоточился на сцене. Там страдала Калязина, разъедая взглядом новую жертву. И жертва страдала под этим взглядом и взглядом публики.

— Что-то маленькое… Очень мелкое… Оно даже не сублимируется…

Жертва, молодая женщина, неожиданно улыбнулась, словно не выдержала игры в смешинки.

— Милочка, да вы обманщица. Вы ничего не положили…

Во время ответных хлопков на спину Рябинина легла безвольная рука. Он обернулся. Молодой человек, у которого длинных волос хватило бы на двух женщин, тянул ему записку.

— Передать на сцену? — спросил Рябинин.

— Не знаю.

— А что в записке?

— Не знаю.

— Кто хоть написал?

— Не знаю.

— Значит, не вы?

— Не знаю.

Рябинин смотрел на безответного парня, чувствуя, что они тоже попали в тот странный и нервный водоворот, который крутился по залу. Его завихряла Калязина — мстила неверующим и неверящим.

— Ну как — ерунда? — спросил вдруг мужчина в кофте, теперь повернувшись лицом.

— А что? — бессмысленно возразил Рябинин.

— Там написано: «Не говорите того, чего не понимаете».

Под косящим взглядом инспектора Рябинин развернул листок и прочёл кривоватые буквы: «Не говорите, если не понимаете». Сосед в кофте усмехнулся.

— Как узнали? — только и нашёлся Рябинин.

— Я внушил ему написать эти слова и передать вам.

— Ну, гаси свет, — заключил инспектор.

Мужчина в кофте смотрел на них чёрными глазами, в которых бегали радужные сполохи. От него пахло коньяком и орехами.

— Товарищи, — сказал ведущий, переставая танцевать и приглушая голос, Аделаида Сергеевна устала. На следующем сеансе она продемонстрирует кожно-оптическое виденье…

Люди выходили молча, не глядя друг на друга. Ни обсуждений, ни смеха, ни той бестолковщины, которая обычно бывает в гардеробах. Казалось, что каждый дал тайную клятву молчать о виденном.

Рябинин пропустил высокую женщину в джинсовом костюме, показавшуюся ему знакомой. Обернувшись, она пошутила:

— Следите за мной, товарищ Рябинин?

— А вы готовите хвалебный репортажик, товарищ Холстянникова?

— А вы их почитываете?

— Я люблю юмор.

— Между прочим, за столом были доктора наук.

— Да? А я думал, что одни кандидаты.

— Жаль, что вы ничем не интересуетесь, кроме статей уголовного кодекса.

— Он и ими-то не интересуется, — вмешался Вадим, который успел исчезнуть и появиться.

— Инспектор Петельников — корреспондент Холстянникова, — буркнул Рябинин.

— Хотите конфетку? — спросил инспектор, добыв её словно из воздуха.

— Вам тоже сеанс не понравился? — мило улыбнулась она, принимая конфетку двумя пальчиками.

— Жмурки-то?

— Какие жмурки?

— Которые вам устроила Калязина…

— Зачем же вы пришли?

— А тут в буфете свежее пиво.

— Боже, какие вы несовременные… Всего хорошего!

— Может быть, не модные? — успел бросить Рябинин.

И промелькнуло, исчезая…

…Как легко быть модным, как трудно быть современным…

Они вышли на тёмный и свежий воздух. Летние запахи, уже августовские, мягко сквозили по тихому переулку. Осенние цветы, лежалые арбузы и мокрый асфальт… Уже август. Уже, уже…

— Сергей, как бы она на опознании тебя не сублимировала.

— Ну, видеть с повязкой может любой опытный фокусник. Когда её надевают, нужно так сморщиться, чтобы осталась щель. А вот мой сосед в кофте…

— Пока ты беседовал с этой настырной дамой, я разгадал. Он уселся с тем парнем в буфете.

— Вот как?

— Наверное, работают в эстраде.

Тёмный и свежий август вёл их по переулку. Тёмный и свежий август зажёг уютные окна. Плоские асфальтовые лужи отражали невесть какой свет — близких ли окон, далёких ли звёзд… Лёгкий, ещё не осенний холодок падал с ещё не осеннего неба. И от этого ещё уютнее светились окна.

— Между прочим, я рядом живу, — сообщил инспектор этим окнам.

— Лида ждёт.

— Позвонишь. У меня есть коньячок.

— Поздно уже.

— Пиво бутылочное есть.

— Завтра рано вставать.

— Сделаю шашлыки.

— На ночь-то?

— Арбуз большой.

— Как-нибудь…

— Чай заварю!

— Так бы и говорил…

Из дневника следователя.

Неужели счастливые люди мне неинтересны только потому, что все они похожи друг на друга? Не поэтому — они глухие-слепые. Счастье занавешивает уши и застилает глаза. Они перестают прислушиваться и приглядываться. И главное, счастливые перестают сопереживать. Поэтому к счастливому человеку я равнодушен, как к преуспевающему. Может быть, поэтому в своих тщетных поисках я обхожу стороной это зыбкое состояние — счастье.

Добровольная исповедь.

После Короля у меня было три истории.

Первая, может быть, для меня самая обидная.

Как-то пошла я с подружкой на каток — свитер у меня был норвежский. Ну и растянулась на льду в этом свитере. Поднял меня высоченный парень, лобастый, окает. Он только что кончил университет, какой-то морской геолог. Носил уценённые костюмы. Из деревни слали ему сало и пироги с солёными груздями. Упрямый и упорный, как деревенский бык. Привязался — ну проходу нет. А мне его показать людям стыдно. Пришёл он как-то, когда у меня гуляла компания. Посмеялись мы над ним вволю — и над оканьем, и над салом, и над его окладом… Он ушёл. Лет через десять мне пришлось кусать локти. Знать бы, где упасть… Соломки бы…

Лет через десять он стал доктором наук и получил Государственную премию.

Следователю Рябинину.

Я прочёл в газете, что ведётся следствие по делу загадочной мошенницы. Узнав по телефону канцелярии прокуратуры вашу фамилию, решил написать про себя.

Однажды лёг я в саду на раскладушку и заснул. Проснулся от тяжести. Смотрю, на груди сидит кот Филька. Я его согнал. Так он бегает вокруг, дерёт раскладушку, мяучит… Я решил дать ему воды. Верите, только я отошёл, как старая берёза за штакетником затрещала и рухнула прямо на раскладушку, перешибив её пополам. Я стою сам не свой. А Филька, спасший мне жизнь, спокойно ушёл по своим делам…

Уважаемый гражданин Миронов!

Видимо, старая берёза издавала звук, который вы не слышали, но слышал кот, поскольку на краю кошачьего уха есть небольшая складка, видимо выполняющая роль резонатора. Наверное, поэтому во время войны кошки прятались в бомбоубежище ещё до объявления тревоги…

Сумерки лишь намекнули о себе потускневшим воздухом; ещё можно было читать, но Рябинин с готовностью включил лампу — он любил греться под жёлтым шатром абажура, который рассеивал почти неощутимое парное тепло. Да и что такое семейный уют, как не этот вот абажур, льющий слабенькое, но близкое тепло? Да ещё чай, который Лида заваривает на кухне. Да разговоры Иринки, которых он не мог дождаться. Да ещё…