Двигалась ночь, гремели замки в пустоте извилистых коридоров, задвигались щеколды, как вдруг: «Да, так все и было! Ключ был украден в стенах общественной бани! Он руки к венику, а его хвать голенького и унесли прямиком через весь Звонарный переулок!».
– Что за глупость, любезный? Позвольте мне! – цитировал сам себя ревностный господин Соболь.
– Позволяю! – хриплым басом произнес мутный старик.
– Побрезгуйте торопиться, если уж и посещал Ключ баню, да не общественную, к тому же весил он более ста килограмм, скорее он уплыл, и нет его больше, украли, одни пузырьки остались!
– Кого вы слушаете? Я вам так скажу, как могло произойти такое жутчайшее свинотейство, вчера я пронумеровал свои странички, а сегодня, гляньте, чисел и след простыл!. – На круглый габаритный стол, выписанный в прошлом из Италии, взлетели форматные листы, их было порядком десяти. Кому-то из присутствующих в этой комнате они приземлились на живот.
– Да что вы мелете? По-вашему, это дело? При чем здесь листы, будете ли вы, наконец, мать вашу, предлагать иль опять яйца крутите! – вступился деловито господин Манжет, отложив в сторону приобретенное им намедни очередное коллекционное яйцо Фаберже.
– Спокойно, господа! Давайте без паники. Начнем с самого начала. Прежде всего, необходимо признаться самим себе, что нет более того, что служило определением нашему рискованному благополучию нашей заразительной стабильности. Вот что сейчас самое наиважнейшее для нас! Нас здесь шестеро, не правда ли, ироничное число? Думаю, что все решится этой же ночью. Давайте признаемся в том, что Ключа больше нет, нужно придумать нечто новое, и как можно быстрее. Пока все наши состоянья не канули в неизвестность.
– Думайте, прежде чем глагольствовать. Все эти проклятые темы! – взвыл темный старик, развернув на редкость сухие руки. Не позднее сентября Ключ вернется в наши карманы.
– Да-да, уже завтра прибудет слепок его третьего зубца…
– Что-то господин Соболь переливается шубкой, предупреждая нас с вами о третьем зубце. Несколько категорично и уверенно. Обвиняйте еще, что дубликат не сделали!
– Хочу заметить, что последнее предложенное Ключом я, к счастью своему, не подписывал… Значит, я вообще ни при чем, – грамотно остерегался господин «Дело».
– Тише! Собаки не пишут, они только в рай попадают, – посмеялся Соболь, и ненавидящая друг друга шестерка разбилась в смехе.
– Господа! – переключил только наглаженный господин «Мажет», теряя удобное место. – Позвольте по существу, возможно ли такое, что Ключ вовсе не похищен, категорично не спрятан, а скорее, убит? – И он с фокусом достает из белеющего рукава накрахмаленный деловой платок, вальяжно отмахивая от себя летящий табачный дым, что тянулся от сигары мутного старика.
– Что заставляет вас, господин Манжет, так рискованно думать? – предотвратило внезапно Дело. – А вот моя версия такова: Ключ престижно спрятался.
– Да это все враки, сплошные враки. Да вы только учуйте! Кто бы желал нашей раздробленности? – заверял Соболь. – Клянусь шубой в жаркий июльский день, нас желают покорить! И это только начало. Беда в дом стучится. Мы должны держать свою верность в кулаке.
– Что-то ваша соболиная верность несколько исчерпывает себя при распределении процентов… Я поддерживаю Дело. Ключ скрылся, дабы возвести перед нами проблему.
– А может все-таки Ключа спрятали, дабы возвести пред нами проблему? – диктовал свое господин Манжет.
– Ну, как можно спрятать Ключа! – лепетал старик, утомленно прикрываясь рукой. – Вы вот на это лучше посмотрите, мистер Крестик последние месяцы все где-то путешествует, говорят, Ватикан навещал, может он где Ключа по дороге встретил, иль того кортеж мимо пронесся? А? Подскажите нам, любезный! – Все присутствовавшие устремились в конец стола, пристально цепляясь в молчаливого мистера Крестика.
– Не нравится мне ваш галстук, мистер Крестик… С таким фасоном и цветом у вас однозначно депрессия. Что за вшивость? Иль англиканство наружу просится? – докучал старик, потирая пережатое браслетом запястье, преднамеренно сдвинув надоевшее ему изделие. – Кажется мне, что во рту твоем вечно сладкая салфетка, и ты ее все сосешь, сосешь.
– Да он свят, господа! Был бы я свет, перекрестился бы, – с любовью ехидничал Соболь.
– Обратите внимание на оттянутые коленки мистера Крестика. Слухи ходят, что по храмам ползает.
– Позвольте, но как?
– Так и ползает, господа, интенсивно ползает! Говорят, что это после того как, наш мистер Крестик обманул еврея, – хриплым приступом кашля разводил господин «Манжет».
– Ну, полно! – приостановил темный старик, – лучше спросите у Федота, как тот Париж навестил.
Фисташковый свет проходил тонким лучом, слабо падая на восточное панно. Под ним же блестела изогнутая кушетка. Все располагалось в скромной библиотечной комнате, где по самому центру за липким от рук столом заседало пять фигур, разностного телосложения, взгляда, позиций, но между ними было то, самое многое, что крепко их связывало. Федот же располагался на яркой кушетке, вытянувшись во все великолепие своего нового атласного костюма. Было воистину смехотворно глядеть на его же сапоги «Аляска».
– Зимняя коллекция, еще в Париже как следует не развилась, а уж на мне… В июльский зной! – констатировал Федот, небрежно почесывая одну из штанин и все более от любви к себе закидывал ноги друг на друга. В наслаждении, глубоко восхищаясь собой, всячески расслаблялся.
– Какая глупость, – стыдливо промолвил Соболь, пряча глаз в потемки своей властолюбивой руки.
– Да, чтобы вы знали, бизнес начинается с хорошего костюма! – уверенно наставил Федот, проверяя на себе качество пиджака.
– Однозначно опоздал. Скольких я знал людей, что так уверенно пророчили. И все же подчеркну, что знал.
Мистер Крестик вздохнул в тишину, ослабевая здоровьем. Последние месяцы он худел по часам, его впалые огромные глаза обернулись чернеющими кругами. Тонкие белые руки не ведали солнца, оттого что стал бояться его, оттого что подолгу носил руки в карманах, опасаясь, отравиться подставленным ему уколом. И вовсе не чистил зубы, воображая, как подмешивают мышьяк в пасту.
В действительности страхи терзали его не напрасно, слишком многое способствовало тому, одно лишь явление самого Сатанинского заставило пересмотреть несчастного свою и без того отвратительную жизнь. Мистер Крестик опирался на слабую руку, воспроизводя сложнейшие воспоминания, едва сглатывая в естестве, трогал шею свою, вдаваясь в недавнее нападение в тот самый момент, когда поблескивали серебристые перышки чешуйки, крутившиеся в более темной стороне библиотеки. «Прелесть» – гласила экспрессивность иероглифов, уходя вместе с ними в очередную звездную ночь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
