полные искрометного юмора застольные речи профессора, целиком посвященные биномам, и насладиться его забавными толкованиями мудреных парадоксов. Причина таилась в другом. У профессора Серда была дочь. Двадцать лет назад он создал житейскую теорему, предложив нынешней миссис С. выйти за него замуж. Через достаточно короткий срок он добавил к теореме и небольшое следствие. Этим следствием стала девочка.
Абсцисса Серд обладала такой же совершенной симметрией, как и круг, нарисованный некогда Джотто для папы римского, и была так же безупречна, как и математика, которую преподавал ее отец. И однажды, когда пришла весна, чтобы извлечь корни промерзших деревьев из зимней спячки, я в это следствие влюбился. Вскоре у меня появились все основания убедиться, что и следствие не осталось ко мне безразличным.
Умудренный читатель, конечно, уже заметил наличие почти всех элементов вполне упорядоченной завязки. Мы представили героиню и возможного героя, а также, в соответствии с наиболее испытанной моделью, сконструировали недружелюбного папашу. Не хватает только движущей силы, так сказать, "deus ex machina"[1]. С чувством глубокого удовлетворения могу обещать по этой линии абсолютную новинку: такой "deus ex machina" еще никогда не представал перед публикой.
Было бы преуменьшением моего интеллекта сказать, что я не проявил настойчивости и усердия в исчислении вектора попадания в любимчики жестокосердного папаши. Никто и никогда не старался терпеливее меня преодолеть свое полное невежество в математике. Однако награда за все мои труды оказалась ничтожно малой. Тогда я нанял частного репетитора. Но и его наставления не принесли мне успеха.
Звали моего репетитора Жан-Мари Ривароль. Этот уроженец Эльзаса, галл по имени — и настоящий тевтон по натуре, француз по рождению — и немец по образованию, оказался совершенно уникальным человеком. Вот его составляющие: возраст — тридцать, профессия — всезнание, волк у дверей — нищета, скелет в чулане — всепоглощающая, но безответная страсть. Самые темные положения практической науки были для него игрушкой, самые глубокие хитросплетения абстрактной науки — забавой. То, что мне представлялось неразрешимой загадкой, для него было прозрачным, как воды озера Тахо. Возможно, отсутствие успехов в нашем сотрудничестве объяснялось именно этим, а может, всему виной была только моя собственная непроходимая тупость. Ривароль околачивался в университете уже несколько лет, зарабатывая на свои скудные потребности пописыванием статеек для научных журналов или натаскиванием тех студентов, кто, как и я, отличался изобилием в карманах и вакуумом в мозгах. У себя в комнатушке он стряпал, учился и спал, а также проводил собственные диковинные эксперименты.
Нам не потребовалось много времени, чтобы понять, что даже этому эксцентричному гению не под силу трансплантировать мозги в мою недоразвитую головешку. А тягостный год все тащился и тащился. Скрашивали это мрачное время лишь случайные встречи с Абсциссой, которую в своих мечтах и снах я называл просто Абби.
Между тем, день присуждения университетских степеней стремительно приближался. Вскоре мне, как и всем остальным студентам нашей группы, предстояло вступить в большой мир, чтобы удивить и восхитить его. Профессор, казалось, игнорировал меня еще заметнее, чем прежде. Лишь принятые в обществе условности удерживали его от того, чтобы напрямик выразить мне свое отвращение.
Наконец, от отчаяния и безнадежности, я решил пойти ва-банк и встретиться с ним, чтобы оправдаться, а если потребуется, и пригрозить ему. Я написал профессору довольно безрассудное письмо, где выразил свои устремления, и, что мне показалось чрезвычайно разумным, предоставил ему целую неделю, чтобы оправиться от удивления и вероятного ужаса. Теперь мне оставалось только страдать и прикидывать свою дальнейшую судьбу.
Всю неделю я прожил в таком напряжении, что чуть не свалился с жесточайшей лихорадкой. Первоначальные безумные надежды сменились куда более трезвым отчаянием. Когда в пятницу вечером я появился у входа в дом профессора, то был так похож на сонный, загнанный, изможденный призрак, что даже мисс Джокаста, грубая и бесчувственная старая дева, приходившаяся Серду сестрой, встретила меня с сочувственной жалостью и предложила угоститься мятным чаем.
Профессор Серд еще не вернулся с заседания факультета. Буду ли я его ждать?
Да, к каким бы печальным последствиям это ни привело, пусть будет, что будет. А мисс Абби?
Абсцисса отправилась в Уилборо навестить школьную подругу. Пожилая дева постаралась устроить меня поудобнее и удалилась неизвестно куда, чтобы заняться лишь ей одной ведомыми делами.
Какое уж тут удобство! Тем не менее я, преисполненный противоречивых чувств, характерных для кризисных моментов, уселся в огромное шаткое кресло и весь превратился в ожидание, с ужасом и надеждой готовясь услышать шаги, возвещающие о появлении человека, которого я жаждал и боялся увидеть, как никого другого на этом свете.
Так я просидел не меньше часа, постепенно погружаясь в тревожный полусон.
Наконец профессор Серд появился передо мной. Едва различимый в сумерках, он уселся напротив меня, и мне показалось, что глаза у него загорелись злобной радостью, когда он вдруг произнес:
— Итак, молодой человек, вы полагаете, что являетесь подходящим мужем для моей дочери?
Я начал было бормотать всякую чепуху о том, что страшно переживаю из-за отсутствия у меня соответствующих достоинств, и о том, что мне очень хочется завести семью, и все такое прочее. Но он тут же перебил меня.
— Вы неверно поняли меня, сэр. В вашей натуре отсутствуют те математические перцепции и познания, которые только и могут быть основой характера. В вас нет ничего математического. Как сказал Шекспир, «вы годны только для измены, порчи и коварства». Ваш ограниченный интеллект не способен понять и оценить высокий ум. В этом вся разница между вами и нами, Сердами, между инфинитезимальной и нефинитной величинами, если можно так выразиться. Увы, рискну заметить, что вы не в состоянии охватить умом даже проблему курьеров!
Я признал, что проблему курьеров, скорее всего, следует классифицировать как отсутствующую в перечне моих познаний. Я выразил сожаление по этому поводу и пообещал исправиться. Я смутно надеялся, что моя судьба, может быть…
— Деньги! — раздраженно воскликнул он. — Послушай-ка, парень! Неужели ты надеешься подкупить римского сенатора звоном медяков? Нет! Все твое хваленое богатство, которым ты кичишься, даже если разменять его на монеты в десятую долю цента, не покроет и десятой части того пространства, которое охватывает взгляд человека, оценивающего орбиты планет и охватывающего разумом саму бесконечность.
Я торопливо заверил его, что никому не собираюсь навязывать свои дурацкие доллары, и он продолжал уже поспокойнее:
— Ваше письмо меня немало удивило. Я полагал, что вы последний человек в мире, который мог бы надеяться получить от меня согласие на женитьбу. Однако, заботясь о вашем будущем… — и вновь я заметил в его маленьких
