Читаем без скачивания Спартанцы Гитлера - Олег Пленков

Из сфер, касающихся политических вопросов, правовой беспредел постепенно распространился и на другие сферы жизни общества. Так, даже отношения по трудовому найму были для нацистов важным инструментом борьбы с политическими противниками режима. Закон об организации национального труда указывал, что всякий труд должен рассматриваться не столько с точки зрения производственной необходимости, сколько с точки зрения пользы для народа и государства. Соответственно, «враждебность» по отношению к государству уже рассматривалась как достаточное основание для увольнения с работы: уволить могли за оскорбление персоны Гитлеpa, даже если это оскорбление было нанесено в состоянии алкогольного опьянения. Суды приговаривали к увольнению, если человек негативно высказался о ДАФ, партии, даже за уничижительный отзыв о Геббельсе{407}. Чтобы лишиться работы, достаточно было сказать, что Геббельса воспитывали иезуиты. Отказ от использования «немецкого приветствия» или нежелание петь песни движения тоже могло стать причиной увольнения. Суд по трудовым спорам в Берлине уволил квалифицированного специалиста по праву за то, что тот при исполнении' нацистского гимна «Хорст Бессель» вместо правой руки поднял левую. В 1937 г. лейпцигский суд по трудовым конфликтам признал достаточным основанием для увольнения отказ от участия в «Зимней помощи». В 1942 г. в Австрии по постановлению суда также за отказ от участия в «Зимней помощи» был уволен грузчик, признававший необходимость этой помощи, но выступавший против нарушения принципа добровольности{408}.

Ради политического давления на общество нацисты учредили «особые суды» (Sondergerichte) — специальный юридический инструмент политического преследования неугодных режиму лиц. Распоряжение предусматривало создание «особого суда» при каждом верховном земельном суде; компетенции «особых судов» распространялись на все преступления, предусмотренные распоряжением о поджоге рейхстага и «законом о коварных происках». Рассмотрение дел в «особых судах» и в чуть позже созданном «народном суде» (для рассмотрения дел о государственных преступлениях) было «упрощено» и сокращено. Определяющей в этих судах была позиция председателя. Это походило на советскую систему «троек» и значительно ограничивало возможности правосудия в политических делах, которые стали напоминать простую расправу: если в 1932 г. за государственную измену было осуждено 230 человек, то в 1933 г. — 9529. Только через «народные суды» в 1934–1937 гг. прошло 450 дел о шпионаже и 575 — о государственной измене{409}.

Главным нацистским «спецом» и теоретиком юриспруденции был Ганс Франк, который в 1924 г. защитил диссертацию по юриспруденции, продолжая семейную традицию — его отец был прокурором. Несмотря на то, что по сравнению с другими партийными ветеранами он был молод (23.5.1900 г.) и не воевал, Франк сделал блестящую карьеру, уже в 1920 г. вступив в партию. Сначала Франк симпатизировал социализму; из его дневников следует, что он был почитателем лидера баварских социал-демократов Курта Эйснера, убитого монархистом в 1919 г. В отличие от марксистов, однако, Франк полагал, что целью социализма является не классовая борьба, а примирение классов, и реализовать эту цель может только вождь: «такой человек, который сможет снять с человечества проклятие классовой борьбы. Люди слабы и мелки, а вождь — это все»{410}. Понятно, что такая позиция не соответствовала республиканской правовой философии.

После прихода к власти Гитлера Франк некоторое время был баварским министром юстиции, а в 1934 г. стал имперским комиссаром по унификации правосудия в землях и обновлению правового порядка. В 1933 г. Франк основал «Академию немецкого права», главной целью которой было создание «права немецкой общности». К 1937 г. в Академии насчитывалось 45 комитетов и более 300 сотрудников. В качестве министра без портфеля Франк до 1945 г. был членом правительства Рейха. Как и Гюртнер, Франк пытался дистанцироваться от правового беспредела нацистов: по некоторым сведениям, в начале 1930-х гг. он пытался протестовать против действий политической полиции, выступал против создания концлагеря Дахау, против расстрела без суда и следствия руководства СА во главе с Ремом, против решения министра юстиции Франца Гюртнера о легализации убийств в «ночь длинных ножей» и проведения Закона о необходимой защите государства{411}. Правда, и самому министру юстиции доктору Гюртнеру стоило большого труда 3 июля 1934 г. поставить свою подпись под законом, задним числом оправдывавшим расправу с верхушкой СА, но он надеялся (как и прочие консервативные элементы в рейхсвере и среди чиновников) восстановить таким образом правопорядок в стране и остановить беспредел штурмовиков. Гюртнер добился своего только отчасти: общественный террор хотя и прекратился, но в тюрьмах гестапо и в концлагерях продолжало твориться насилие: внутриведомственные инструкции СС разрешали и даже поощряли убийства заключенных в случае побега и пр.

По распоряжению Гейдриха все политические дела с августа 1933 г. контролировали региональные отделы гестапо, ас 1935 г. эта практика была централизована. С 1935 г. эсэсовский еженедельник «Черный корпус» стал регулярно осуществлять нападки на суды за их чрезмерно мягкие приговоры; судьи, правда, в долгу не оставались. Так, «Черный корпус» писал в 1937 г.: «То, что вчера было “правом”, нынче не является таковым, а то, что не было правом, теперь является нашей нормой. Судья, прокурор или адвокат не могут держаться за нормы вчерашнего дня, не творя при этом беззакония»{412}. Один портовый рабочий из Дюссельдорфа получил 18 месяцев тюрьмы за то, что назвал Гитлера «быдлом, полным дерьма» (Proleten, Sack voll Scheiße). Одного поляка осудили за то, что в письме из Германии в Лодзь он обмолвился, что в новой Германии сажают в концлагеря. Его письмо было вскрыто в поисках денег, а не вследствие цензуры. Духовник, который скептически и недоверчиво высказался об официальной версии смерти Рема, получил 12 месяцев тюрьмы{413}. В 1935 г. ветеринар, указывая на осла, сказал: «Такая же обожравшаяся скотина, как Геринг». Поденщик донес на него, но судьи оправдали ветеринара на том основании, что эти слова не подходили под понятие «публичного оскорбления», ведь собеседников было двое. Узнав о приговоре, Геринг написал судье о недопустимости подобных высказываний о государственных деятелях. На осуждении ветеринара он, впрочем, не настаивал{414}.

Закон о гестапо 10 февраля 1936 г. институционализировал концлагеря и превратил состояние «чрезвычайщины» в правовую обыденность Третьего Рейха. По сути, гестапо было исключено из компетенций судов и само определяло, какое преступление является «политическим» и относящимся к сфере деятельности политической полиции (но не политической юстиции), а какое — нет. Попытки министерства юстиции узаконить практику превентивных арестов, ввести ее в русло закона сначала имели успех, но впоследствии были сведены на нет; четкой законодательной базы здесь не было. С 1934–1935 гг. преследования гестапо и помещение в концлагерь приняло характер дополнительного (сверх судебного приговора) наказания или даже способа корректировки судебных приговоров. Часто оправданных по суду людей гестапо арестовывало в качестве «профилактики» преступлений. При этом иногда возникали конфликты компетенций: так, когда в 1937 г. бывшую коммунистку, арестованную по обвинению в государственной измене, «народный суд» оправдал за недостатком улик, присутствовавшие на заседании суда гестаповцы заявили о желании подвергнуть оправданную «превентивному аресту», но председатель суда запретил им это делать. Судья мотивировал свои действия тем, что он и его коллеги имеют высшие судебные полномочия, которые они получили от фюрера и не намерены уступать их гестапо. Судья смог настоять на освобождении бывшей коммунистки и запретил ее арестовывать в зале суда, что, впрочем, не помешало гестаповцам арестовать несчастную два дня спустя{415}. Хотя этот инцидент нельзя назвать характерным, так как до 1938–1939 гг. между политической полицией и судебными властями в целом преобладало «сотрудничество», а в войну судебные власти и вовсе капитулировали перед гестапо.

Систему власти в Рейхе (в том числе и судебной) Франк называл «анархией полномочий»; она, на его взгляд, делала невозможным эффективное правосудие и администрирование. Назначенный в войну генерал-губернатором Польши, Франк повел борьбу против исключительных полномочий СС, выступая, однако, не за утесняемых поляков и евреев, а за расширение собственной власти. Самую точную характеристику генерал-губернатору Франку, обосновавшемуся в краковском замке Вевельсбург, дал один из героев Сопротивления, дипломат Ульрих фон Хассель: «Франк ведет себя, как страдающий манией величия султан»{416}. Такая оценка личности Франка совпадала с мнением итальянского писателя Курцио Малапарте, но последний указывал на крайнюю противоречивость и многосложность его натуры, характеризующейся смешением жестокости и интеллигентности, утонченности и вульгарности, грубого цинизма и утонченной восприимчивости{417}. По всей видимости, эта неоднозначность натуры и склонность к спонтанным решениям и предопределили неожиданные выступления Франка против производа властей в 1942 г. Будучи закоренелым нацистом, Франк, однако, как юрист не мог перенести правового беспредела и летом 1942 г., читая лекции в университетах Берлина, Вены, Мюнхена и Гейдельберга, пошел в открытую атаку против полицейского произвола. Резонанс от выступлений Франка усиливался тем, что всем был известен его конфликт с СС из-за компетенций. Лекции Франка вызвали неудовольствие Гитлера, который запретил ему выступать. Франк сам просил Гитлера об отставке, ему было отказано, но политической карьере Франка пришел конец — до 1945 г. он так и остался министром без портфеля. За преступления в Польше Франка повесили по приговору Нюрнбергского трибунала.