Читаем без скачивания НА ПОЛПУТИ В АД - Джон Колльер

– 0'кей, – сказал молодой человек и налег на еду.

– Вам, кажется, нравятся бифштексы, – продолжал Амброз. – Мне нужен в секретари человек с хорошим знанием жизни; скажем, что-то вроде подмастерья, какие были у старых мастеров, чтобы вчерне разрабатывать для меня сюжеты. У вас, похоже, неисчерпаемый запас жизненного сырца. У меня – неисчерпаемый запас бифштексов.

– Продаться?! – вскричал молодой человек. – За бифштекс? Мне? Ни за что!

– Гарантирую натуральную вырезку… – начал Амброз.

– Но… – прервал молодой человек.

– … под соусом из шампиньонов. Жареных цыплят. Пирог на сладкое. Новую одежду. Удобное помещение. Может быть, доллар в неделю на карманные расходы.

– Подбросьте второй, – попросил молодой человек. – На один доллар дамочку в кино не сводишь.

– Разумеется, нет, – сказал Амброз. – Никаких дамочек. Все должно идти на сюжеты.

– Уж больно сурово, – заметил кандидат в соавторы.

– Вам решать, – поставил точку Амброз. Молодой, человек поколебался – и уступил. Не теряя времени, Амброз оплел его долгосрочным контрактом и доставил в свой домик на Лонг-Айленде. Перед женой он выдал его за секретаря, чтобы скрыть истинный характер сделки – из опасения, как бы правда не умалила ее обожания.

Молодой человек, которому очень шел его новый костюм, ел и пил с завидным аппетитом, отдавая должное всему, чем его угощали, за исключением шерри. От шерри он решительно отказался, потребовав коктейль.

– Смешай ему «Старика» {Коктейль из виски, горького пива, сахара и лимонной корочки.}, – приказал Амброз жене: у него было предчувствие, что коктейль поможет вызреть сюжету, полному жизни как она есть.

Красавица жена широко распахнула глаза и воззрилась сперва на мужа, затем на секретаря, а потом на коктейль, который украдкой пригубила, не в силах противиться искушению. «Какой дивный вкус! – подумала она. – И как прекрасна жизнь несмотря ни на что! Вот входит юноша, и у меня тут же появляется то, о чем я вздыхала. Не думаю, чтобы ему приходилось о чем-то вздыхать, – у него вид хозяина жизни. Он просто-напросто потребует свое. Или возьмет сам. О Боже!» И подала молодому человеку коктейль, который тот принял скромно и с благодарностью, однако как нечто принадлежащее ему по праву. Он выпил его с истинно мужской простотой и в то же время с глубоким, примитивным, бесхитростным удовольствием, причем стакан он держал вот так, голову запрокинул вот так – нет, я бессилен описать, как красиво этот молодой человек прикончил коктейль.

Все в доме пошло гладко. Амброз перестал волноваться. Его жена перестала вздыхать. Вскоре и сюжет подоспел – то, что нужно.

– Вы остаетесь тут, – заявил Амброз секретарю, – а мы отправляемся в Прованс, в наш домик, где я вылеплю из вашей сырой глины нечто подобное греческой вазе. Вы между тем придумаете мне новый сюжет.

Они отбыли. Амброз радостно потирал руки. При посадке на корабль жена было вновь закапризничала, выказав забытую склонность ко вздохам, но он не обратил на это внимания. Скоро, однако, у него самого появились причины вздыхать: попробовав работать в своей отдельной каюте, он выяснил, что стиль у него не столь совершенен, как ему представлялось. И верно – к концу плавания самая лучшая бумага оставалась не менее девственной, чем вначале.

Амброз снова погрузился в пучину отчаяния. Когда они приехали в Париж, он ускользнул из гостиницы и забрел в самое убогое кафе, какое мог отыскать, – приют вконец обнищавших писателей, у которых нет за душой ни сюжетов, ни денег, ни преданных жен, ни идеальных детишек – ровным счетом ничего.

Такие кафешки в Париже можно найти на любой глухой улочке, и нравы у посетителей там весьма пестрые и международные. Амброз оказался в обществе юного англичанина с лицом довольно нежным и почти прозрачным по причине крайнего истощения. На глазах у молодого человека Амброз заметил слезы.

– Почему, – спросил он, – у вас на глазах слезы?

– Я писатель, – ответил юноша, – и поскольку варварам издателям нет дела до стиля, а требуются одни лишь сюжеты о погрязших в скотстве мужчинах и женщинах, вы поймете, что я вынужден жить предельно скромно. Здесь я экономно вкушал запах дивных tripes a la mode {Вареных рубцов (фр.).}, которые поглощает вон тот полный джентльмен, когда вошел этот отвратительный репортер, сел за соседний столик и принялся изрыгать такие потоки газетного жаргона, что мне пришлось пересесть. А я так голоден!

– Ужасно! – посочувствовал Амброз. – Но послушайте, что я вам скажу. Я возьму себе порцию, а вы нюхайте себе на здоровье, сколько душе угодно.

– Я бесконечно благодарен, – сказал англичанин. – Не представляю, зачем вам оказывать такое благодеяние совершенно незнакомому человеку.

– Пустяки, – ответил Амброз. – А вам не доводилось пробовать хлебный мякиш, размоченный в мясном соусе?

– Воистину доводилось! – встрепенулся молодой человек. – На прошлое Рождество. Первые шесть месяцев этого года мой стиль был отмечен особой яркостью.

– Как бы вы восхитительно писали, – заметил Амброз, – если вас накормить boefen daube! {Тушеной говядиной (фр.).} – На этом рационе я бы сотворил «Илиаду», – воскликнул юноша.

– А на bouillabaisse? {Рыбной похлебке с чесноком и пряностями (фр.)}

– «Одиссею».

– Мне нужен человек, – начал Амброз, – способный несколькими тонкими штрихами придать завершение кое-каким моим замыслам, более современным, но столь же внушительным. У меня в Провансе имеется домик с отличной кухней…

Короче, он мигом прибрал к рукам юного неудачника, окрутив его параграфами контракта и долговыми расписками не хуже, чем какого-нибудь белого раба в Буэнос-Айресе.

Поначалу молодой человек экстатически вкушал одни запахи, но потом вполне освоился с хлебным мякишем в мясном соусе и в конце концов принялся есть все, что давали, к вящей пользе для своего тела и стиля. Однако к амброзовскому шерри он так и не прикоснулся.

– Позвольте мне выпить коктейль, – сказал он. – Это сообщит моей прозе налет современности и реализма, что особенно уместно в эпизодах, действие которых происходит в Америке.

«И не только в них, – подумал Амброз. – Пусть это станет связующим звеном, rapport {Связь, сходство, зависимость (фр.).} между ним b тем, другим». И он позвал жену, чье появление исторгло у молодого человека глубокий вздох.

– Смешай ему «Старика», – распорядился Амброз. Жена, как то уже было однажды, широко распахнула свои колдовские глаза, воззрившись на мужа, секретаря и коктейль, который, как то уже было, украдкой при этом пригубила. Ее охватило знакомое восхитительное чувство. «Возможно, я была не права, что возобновила вздохи, – подумала она. – Возможно, стоящие причины для вздохов выпадают крайне редко. У молодого человека такой вид, словно он успел порядком навздыхаться, что грустно наблюдать в столь грациозном и хрупком создании. Интересно, известно ли ему лекарство от вздохов».

Жизнь, однако, не всегда бывает театром. Книга продвигалась быстрыми темпами и скоро оформилась в бесспорный и бессмертный классический шедевр, чья крепкая фабула была способна увлечь самых тупых и неискушенных читателей, а совершенство стиля вызывало признание у самых придирчивых знатоков.

Книгу раскупали, как горячие пирожки, и Амброзу повсюду возносили хвалу. Его подвалы были набиты шерри самых отменных марок. Его жена больше не вздыхала – даже тогда, когда они отправлялись с Лонг-Айленда в Прованс или из Прованса на Лонг-Айленд.

– Всегда приятно сменить обстановку, – говорила она репортерам.

Прошло немного времени, и она увенчала его радость, подарив ему крепыша сына.

– Скоро, – заметил Амброз, – он сможет побежать мне навстречу, и ты снимешь нас кинокамерой. Вообще-то ему полагалось больше походить на меня – он, верно, пошел в твою не столь благородную родню. Но может, он еще исправится, а может быть, ты сама в другой раз получше постараешься.

Другой раз не заставил себя ждать, и Амброз возрадовался двум идеальным детишкам.

– Но и этот, – сказал он тем не менее, – чуть-чуть, а все ж не дотягивает до идеала. Он наследовал твою хрупкую внешность. Но если их сложить вместе и разделить на два, то средний ребенок как раз выйдет в отца, а на большее и надеяться нечего.

Время шло, и не было на свете человека довольнее Амброза.

– Какой же я счастливчик, – говаривал он про себя, – со славой, моим богатством, моей красавицей женой, которая меня обожает, с моими крепкими сюжетами и изысканным стилем, моими домами, моими двумя секретарями и парой идеальных детишек. Он только что распорядился принести камеру, чтобы снять, как они бегут ему навстречу, когда доложили о посетителе – каком-то литературном паломнике, который прибыл засвидетельствовать свое преклонение.

Такие гости всегда были по сердцу великому человеку.

– Да, – сказал он, – это я. Это мой кабинет. Это мои книги. Там, в гамаке, – моя жена. А вон там, в саду, – двое моих идеальных детишек. Пойдемте, я их вам покажу. Вы увидите, как они побегут навстречу своему папочке.