Читаем без скачивания Дом тишины - Орхан Памук

Мне стало тоскливо от всех этих глупых фантазий, я повернулся и посмотрел с кровати на пол: муравей уполз. Когда ты успел убежать? Солнце поднялось высоко. Внезапно я вспомнил о Мустафе и вскочил с кровати. Я опаздываю.

Я пошел на кухню, поел чего-то и, не замеченный никем, вылез через окно, иду к пляжу. Птицы поют на деревьях, семейство Тахсина расставляет корзины с черешней на обочине дороги, что идет вниз с холма. Когда я спустя много времени пришел на пляж, то увидел, что билетер и сторож уже пришли, но Нильгюн еще нет. Я пошел на пирс смотреть на катера. Я сел – очень хочется спать.

Сейчас я ей позвоню: «Алло! Вы в опасности, Нильгюн-ханым, не ходите сегодня на пляж и в бакалею, и из дома больше не выходите». Так я ей и скажу. Кто я? Старый друг! Бах! Она швырнет трубку. Поймет ли она, кто я, поймет ли, что я ее люблю, что хочу защитить от опасности?

Нет, я знаю, что мы должны уважать женщин и не вырывать у них из рук газеты! Женщина – ничтожное создание, с ней нельзя плохо обращаться. Какая хорошая у меня мама! Я не люблю тех, кто дурно смотрит на женщин; те, кто смотрит на женщин и думает только о том, как бы переспать, – обычно гадкие, прыщавые изголодавшиеся создания, богатые материалисты и прочие грязные типы. Я знаю, с женщинами нужно быть обходительным и вежливым: как вы, пожалуйста, проходите вперед; когда идешь с женщиной и видишь дверь, то ноги твои замедлят шаг сами собой, и ты не успеешь даже задуматься, как твоя рука протянется и сама откроет перед женщиной дверь: пожалуйста, проходите; я знаю, как надо разговаривать с такими женщинами, как вы: о‑о‑о, вы курите, да еще и на улице, ну конечно, курите, пожалуйста, это же ваше право, я не придерживаюсь отсталых взглядов, – и одним движением зажгу вам сигарету своей зажигалкой в форме локомотива; я могу разговаривать с любой женщиной точно так же, как я разговариваю с мужчиной или одноклассником, абсолютно спокойно, не краснея, а если захочу и приложу немного усилий, смогу и с понравившейся девушкой говорить, не краснея и не бледнея. И когда девушки увидят, какой я хороший на самом деле, им станет стыдно и они удивятся, что считали меня плохим. А это не газету из рук вырвать! Может, Мустафа пошутил?

Я посмотрел на море и яхты и встал, возвращаюсь на пляж. Мустафа, конечно же, пошутил, потому что, что бы ни происходило, он тоже знает, что с девушками нельзя плохо обращаться. Наверное, Мустафа скажет: «Я хотел тебя проверить, посмотреть, усвоил ли ты, что необходимо полностью подчиняться дисциплине? Тебе не нужно обижать любимую девушку, Хасан!»

Когда я пришел на пляж, увидел, что Нильгюн уже там и лежит, как всегда. Я такой сонный, что даже не заволновался. Смотрю на нее, как на статую. Потом сел и стал ждать тебя, Нильгюн.

И подумал – может, Мустафа не придет? Забыл, естественно; не придал всему этому значения или проспал. Вон идут люди на пляж: стамбульские машины, папы с корзинками и пляжными мячами в руках, мамы, дети, отвратительные, заурядные семьи – все вы виновны, все вы понесете наказание. Мне стало противно.

Может быть, я и не буду ничего делать, подумал я. Я ведь не такой! Тогда они скажут: он не то что разорвать газету не смог, он даже выдрать ее из рук девчонки-коммунистки не смог! И еще скажут: раньше был националистом, а теперь стал коммунистом; остерегайтесь этого Хасана Караташа из Дженнет-хисара, не принимайте его к себе! Но я не испугаюсь, а сам, в одиночку, совершу великие поступки, вот увидите.

– Эй ты, проснись!

Я испугался! Мустафа! Я сразу вскочил.

– Девчонка пришла? – спросил он.

– Да, вон там, – ответил я. – В синем купальнике.

– Та, с книгой? – уточнил он и недобро посмотрел на тебя, Нильгюн. – Ты уже знаешь, что нужно делать! – сказал он потом. – А магазин какой?

Я показал, потом попросил у него сигарету, он дал и отошел в сторонку, стоит и ждет неподалеку.

Я курил и ждал, глядя на кончик сигареты; я скажу: «Я не дурак, Нильгюн, я – идеалист, у меня есть идеи, в которые я верю, мы даже на стенах лозунги вчера писали, сильно рискуя, у меня еще краска с рук не сошла!»

– Смотрите только, ты куришь! Как не стыдно! Ты же такой молодой!

Дядя Реджеп! Держит свои авоськи.

– Я курю в первый раз, – сказал я.

– Бросай-ка сигарету, мальчик мой, и возвращайся домой! – сказал он. – Что ты опять здесь делаешь?

Я бросил сигарету, чтобы он поскорее ушел.

– Жду приятеля, с которым мы собирались вместе позаниматься, – сказал я. Денег просить не стал.

– Твой отец идет сегодня на похороны? – спросил он.

Он постоял немного, а потом ушел, странно покачиваясь. Как одинокая кобыла, которая тащит в гору повозку – цок-цок-цок-цок; бедный карлик.

Вскоре я увидел, что Нильгюн искупалась, вышла из воды и направляется к выходу. Я подошел к Мустафе и сказал ему.

– Я иду в бакалею, – решил он. – Если она купит «Джумхуриет», как ты сказал, то я выйду раньше нее и кашляну. И ты знаешь, что тебе тогда надо делать, правда?

Я ничего не ответил.

– Смотри, я за тобой слежу! – пригрозил он и ушел.

Я свернул в переулок и начал ждать. Сначала в бакалею вошел Мустафа. А через некоторое время вошла и ты, Нильгюн. Я заволновался, решил перевязать шнурки на кроссовках, руки дрожат. Пока я ждал, я думал: ведь в жизни всякое случается. Может, что-нибудь случится? Вдруг представил себе: может, проснусь как-нибудь утром и увижу, что море стало ярко-красным; а вдруг сейчас начнется землетрясение, Дженнет-хисар развалится пополам, а на пляже вспыхнет огонь? Я даже вроде испугался.

Сначала вышел Мустафа и кашлянул, не глядя на меня. Потом вышла Нильгюн с газетой в руках. Я пошел за ней следом. А идет она очень быстро. Я смотрю на ее быстрые ноги, похожие на лапки воробья, – если ты рассчитываешь обмануть меня красотой своих ног, то ты ошибаешься. Мы отошли далеко от людей. Я оглянулся – нет никого, кроме Мустафы. Я подошел ближе, Нильгюн услышала мои шаги и обернулась.

– Здравствуй, Нильгюн! – сказал я.

– Здравствуй, – ответила она и, отвернувшись, зашагала прочь.

– Минутку! – сказал я. – Давай поговорим немного!

Она продолжает шагать, как будто не слышит. Я побежал за ней.

– Постой! Почему ты со мной не разговариваешь?

Молчание.

– Или ты в чем-то виновата передо мной и не можешь говорить?

Молчание, она продолжает идти.

– Мы можем поговорить? Как два цивилизованных человека?

Опять молчание.

– Ты что – не узнаешь меня, Нильгюн?

Она зашагала еще быстрее, я понял, что бежать за ней следом, пытаясь заговорить, бесполезно, и пошел рядом с ней. Так мы и идем, как два друга, и я продолжаю говорить.

– Почему ты убегаешь? – спрашиваю я. – Что я тебе сделал?

Она молчит.

– Ты что, думаешь, что я сделаю что-то плохое?

Ничего не говорит.

– Почему ты не можешь рта раскрыть?

Опять молчит.

– Ладно, – сдался я. – Я знаю, почему ты не разговариваешь. Сказать – почему?

Она снова молчит, и я начинаю злиться.

– Ты считаешь меня плохим, правда? Но ты ошибаешься, девочка моя, ошибаешься, и сейчас ты поймешь, почему ты ошибаешься, – сказал я, но ничего не смог ни сказать, ни сделать. Мне вдруг стало стыдно и захотелось кричать, будто я испугался такой ерунды! И тут я увидел, что навстречу нам идут двое хорошо одетых мужчин, черт бы их побрал.

Я подождал, пока эти два щеголя, нацепившие в такую жару пиджаки с галстуками, пройдут мимо. Я не хочу, чтобы они подумали что-то плохое. Я даже приотстал немного, как вдруг смотрю – Нильгюн почти бежит. До ее дома оставался только один поворот, и я тоже побежал за ней. А за мной – Мустафа. Повернув за угол, я растерялся: она подбежала к карлику, шагавшему вразвалку со своими авоськами, и взяла его под руку. Я решил было – пойду сейчас, устрою что-нибудь им обоим, но не смог даже сдвинуться с места. Стою как дурак и смотрю им вслед. Подошел Мустафа.

– Трус такой, – сказал он. – Я тебе покажу!

– Это я им покажу! – сказал я. – Завтра! Завтра я им покажу!

– Собираешься проучить ее завтра?

Но я хотел сделать все именно сейчас! Что-нибудь плохое – например, вмазать разок Мустафе! Дам ему, он упадет и останется лежать. Что-то очень плохое, чтобы до всех дошло, – вот надаю ему по морде, чтобы он за мной не следил и чтобы никто не считал, что я трус. Мне не нравится, когда кто-нибудь думает обо мне так, как он. Я совсем другой человек, вы знаете об этом, смотрите, какие у меня кулаки. Я теперь совсем другой, я уже не я. Я так разозлился, что как бы смотрю на это зло, выходящее из меня, и мне самому становится страшно от этого другого я. Даже Мустафа ничего не говорит, потому что он тоже это заметил. Мы идем молча. И ты потом тоже раскаешься, поняла?

В бакалее покупателей не было, был только сам бакалейщик. Мы попросили «Джумхуриет», он решил, что нам нужен один номер, и протянул нам его, но, когда я сказал, что нам нужны все газеты, он сразу понял, но поскольку он тоже испугался меня, как Мустафа, то отдал все, что было. Мусорного контейнера поблизости не было. Я разорвал газеты, а потом раскидал все по сторонам. Еще содрал и порвал плакаты с полуголыми красотками, развешенные на витрине, дешевые еженедельные журналы, грех, мерзость, грязь… Значит, вычистить все эти нечистоты выпадет на долю мне… Даже Мустафа растерялся.