Читаем без скачивания Ночной гонец - Вильхельм Муберг

Его рука описала быструю дугу и погрузила длинный нож в грудь Угге. Это был ловкий, привычный удар.

— Ханс, да что же ты?.. Ханс, голубчик!..

Крик умирающего застрял в глотке, захлебнулся, сник до тоненького писка, превратился в клокотание и замолк. Угге опустился на землю меж молодых сосенок и вытянулся на спине.

Ханс из Ленховды воткнул нож во мшистую кочку и старательно вытер его. Потом он наклонился над упавшим, схватил его за густые рыжие вихры и перевернул вниз лицом. Голова лежащего беспомощно поникла. Угге был мертв.

Тогда палач направился напрямик через лес назад и Бидалите. Возле дома у проселочной дороги стояла, терпеливо ожидая, задрав заднюю ногу, облезлая колченогая кляча.

Накануне дня всех святых[40] жена сутарекульского мельника гнала коров из леса на водопой. Заметив, что скотина сбилась в кучу в сосеннике и топчется, испуганно мыча, она подошла поближе и увидела, что в лесу лежит мертвое тело. Мельник дал знать о том ленсману Оке Йертссону из Хеллашё. Ленсман с двумя батраками пришел на то место, где лежал мертвый. Оказалось, что человек этот был убит и что лежал он в частом сосеннике неподалеку от землянки бердника Габриэля. Его уже сильно поклевали птицы — глазницы были пустые, а в черепе продолблены дыры, — и никто не мог сказать, что это за человек. Когда ленсман позвал присяжного Улу из Кальваму и людей из церковного совета, убитого все же признали. Был это Угге Эббессон из Блесмолы, по прозванию Блесмольский вор.

Поскольку убитый был известным лесным вором, не стали ни искать убийцу, ни дознаваться, как произошло убийство. Послали за Хансом из Ленховды. Он сделал свое дело — зарыл тело лесного вора на Холме Висельников, возле развилка Геташё. Яму он вырыл глубокую, как положено, чтобы голодные звери не сожрали мертвеца.

После этого люди слышали, как палач похвалился: дескать, он хоть и безухий, а слово свое держит. На что он намекал своей похвальбой, никому ведомо не было.

Пастор Тидерус пишет письмо господину Петрусу Магни

«Да пребудут с вами, брат мой, мир и благодать божия и ныне и присно.

Благодаря господа бога нашего, пребываю я здесь, в Стокгольме, в добром здравии. Этот сословный собор наидлиннейший из всех соборов, какие когда-либо были в нашем королевстве. Выборные ото всех сословий находились здесь целых четыре месяца. В прошлое воскресенье состоялась наконец коронация ее величества, и теперь мы ожидаем, что вскоре нас распустят по домам.

Великая смута, поднявшаяся в августе, сейчас поутихла, однако порядки и неполадки остались прежние, а посему трудно предугадать, что еще может произойти. На соборе были приняты уложения, однако сочинены они были самой королевой — в каждом разделе запечатлена ее собственная воля. Двое бранятся — третьему польза. Ее величество использовала распри между сословиями к своей выгоде. Стоило кому-нибудь воспротивиться ее воле, как она начинала говорить с ним языком власти и усмиряла ослушника. Никто не посмел идти противу ее воли. Дворяне не хотели признать пфальцграфа Карла-Густава[41] наследным принцем Швеции, но принуждены были к тому королевой. Пфальцграф домогался герцогского титула, но не получил его. Простолюдины хотели, чтобы ее величество вступила в брак, да остались с носом.

Величайшую же несправедливость и беззаконие совершила королева, когда отказалась принять жалобы и челобитные о возвращении дворянских имений в казну. Дело это по ее приказу отложено до тех пор, пока ей не будет угодно им заняться.

Стало быть, ни одного аршина земли не вернули ее законному владельцу. Напротив, она утвердила право дворян на владение крестьянскими родовыми наделами, ибо теперь их вычеркнут из королевских земельных книг. Оставшись на бобах, крестьянские выборные ходят хмурые; королева обманула их, сделав вид, что держит их сторону. Она говорила простолюдинам ласковые речи, покуда ей надобна была их поддержка в споре с дворянами о престолонаследии. Как только помощь простолюдинов ей стала не надобна, она тотчас же примирилась с господами и ревнует лишь о делах дворян. Она вогнала в бревно топор, стукнула по нему другим и расколола бревно так, как ей вздумалось.

Да простит мне господь, что я осмеливаюсь писать непочтительно о ее величестве, нашей всемилостивой королеве, но она выказала на этом соборе превеликое лицемерие. Сия коварная персона лицемерной игрой своей обманула людей честных и достойных. Женщина эта ума столь хитрого и коварного, каких не сыщешь в целом свете.

Дворяне упиваются своей победой, красный гребень на голове у дворянских петушков вырос и стал еще краснее. Мы, пастыри из малых приходов, в глазах этих господ не более, чем конюхи. Многие вельможи куда как присмирели во время августовской смуты и слова-то не смели вымолвить, а теперь снова приняли надменный вид. Риксканцлер было заболел, а как кончилась смута, вмиг понравился и требует покарать крестьянских выборных, что смело и правдиво выступали против дворян. Таким образом, как союзник граф Аксель из Сёдермёре навеки для крестьян утрачен.

Для нас солнце зашло, теперь ликует королева с дворянами. Малый кусок брошен и бюргерскому сословию — снижена им соляная пошлина. Крестьянам дали ша года передохнуть от налога на скот. При сем полумили они много всяких обещаний, наподобие тех, что им и прежде давали на всех соборах, и много новых посуши, особливо свежих и жирных. Нам же, духовенству, твердили наконец наши привилегии, и теперь мы можем спать спокойно в своих домах. Отныне священнослужитель будет кланяться своему помещику не ниже, чем полупоясным поклоном.

Многие духовные лица не знают, с какой стороны и лизать ее величество за то, что она столь милостива к нам, а она всего лишь вернула нам наши права. Должны ли мы целовать мизинец на ноге королевы, коли она дает нам то, что положено по праву? Лишь немногие служители церкви дерзают вступаться за крестьян, опасаясь попасть в немилость к королеве. Таковые омерзительны мне хуже зловония, коль скоро они ценят королевскую милость превыше божьей справедливости и закона божьего, по которому и сирый и убогий — брат нам.

Иные священники поминают ее величество и за утренней и за вечерней молитвой за те богатые одеяния, что мы получили из королевской казны, дабы иметь пристойный вид в день коронации. Нам, заурядным священникам, пожаловали по девяти локтей сукна на рясу, по восемнадцати локтей камлоту на подрясники, равно по семи локтей плису на воротники рясы и рукава подрясников[42]. Столь богатые и нарядные ткани слишком хороши для пастора из голодного прихода, но довольно будет и того, что я раз на дню стану просить благословения для королевы за эти дары.

Коронация ее величества состоялась в минувшее воскресенье двадцатого дня сего месяца.

Хочу описать вам, брат мой, великолепный и удивления достойный коронационный поезд в Стокгольме семнадцатого дня сего месяца.

Во главе шествовал герольд в голубом бархатном наряде, шитом золотом и серебром; рядом с ним выступали трубачи и литаврщики в камзолах, отороченных золотым кружевом и подпоясанных черными шарфами.

Следом ехал на коне граф Карл Лёвенхаупт[43] с дворянским знаменем, а за ним пятьсот рейтаров в полном вооружении.

За ним шли пешие гвардейцы ее величества с восемью знаменами. За ними ехал на коне вельможа и богатом убранстве в сопровождении конюших королевского совета и дворянства, которые вели под уздцы сто пятьдесят лошадей.

За ними шествовали пажи графов Лёвенхаупта и Магнуса Габриэля Делагарди[44], по двенадцать пажей при каждом из них, в одежде, разукрашенной золотом и серебром, и графские слуги, которые вели под уздцы пятьдесят лошадей.

За ними выступали шестеро пажей риксканцлера графа Акселя Оксеншерны, одетые в черный бархат, и слуги канцлера, ведущие восемь графских лошадей.

За ними шествовали пажи королевского наместника Пера Брахе[45], королевского казначея Габриэля Оксеншерны[46] и его княжеского высочества генералиссимуса, а равно и челядь этих господ, которая вела под уздцы их лошадей.

За ними следовали двадцать четыре конюших ее королевского величества в желтых мундирах с золотым позументом. И вели они под уздцы тридцать пять лошадей под шитыми золотом бархатными чепраками.

За ними следовал королевский шталмейстер барон Сванте Банер[47] и двадцать четыре пажа-конюшенка.

За ними следовала свита великого князя с иноземными офицерами, которые вели двести пятьдесят лошадей, и государственный маршал барон Сванте Спарре[48] с королевской конницей из знатных дворян и роскошных уборах, которые ехали на трехстах семидесяти лошадях по четыре в ряд.