Стрэнд закричал... закричал и потерял рассудок.
Он уронил лампу и пошел прямо к ней.
Болан сказал то, о чем он даже не подозревал, и схватил лампу как раз вовремя, чтобы увидеть, как Стрэнд нырнул в объятия своей матери. Эти изъеденные червями культи обхватили его, безжизненные пальцы содрали лоскуты кожи с его плеч, черный раскрытый рот прижался к его горлу, и кровь брызнула на ее изуродованное лицо. Она была морем падали, которое нахлынуло на него и потянуло его вниз, утопив в темной могильной сладости.
Болан не колебался.
Он выстрелил прямо сквозь Стрэнда, чтобы добраться до нее. Стрэнд сразу же упал, а затем мама Люсиль, исторгая могильных червей, почву и желчь из своих ран, повернулась к нему. Ее разбитые, обесцвеченные губы оторвались от почерневших и узких зубов, которые щелкали и стучали, и с них свисали веревки из ткани и крови. Она выдохнула тучу жирных мясных мух. Ее глаз нашел его и уставился на него, глаз рептилии, тупиковая ядовитая вселенная хищного, безумного аппетита. И Болан знал, что она выпотрошит его, как лосося, и искупает его в крови, вырвет его внутренности горячими, истекающими кровью пригоршнями и высосет соленый мозг из его костей... если он позволит ей.
- Ляг, Люсиль, - сказал он ей. - Просто ляг.
Но она шагнула, зловонная и злобная туша, усыпанная насекомыми и изрезанная личинками.
Болан прицелился в глазное яблоко и дважды нажал на спусковой крючок. Выстрел 44-го с близкого расстояния смертелен. Первая пуля разнеслa глаз и череп, в котором он находился, на осколки, а вторая пуля раскололa ее лицо прямо посередине. Она зашипела, завизжала и упала, как доска.
А потом лежала неподвижно после того, как ее охватило несколько судорог.
Когда она лежала искривленной, раздробленной кучей, казалось невозможным, что еще совсем недавно она передвигалась на своих двоих. Она была просто гнилой и почерневшей, грязной и мясистой грудой костей и тряпок, кипящих червями. Облако мясных мух поднялось над ней, как пар болотного газа, и все.
Болан поднялся наверх, а затем швырнул керосиновую лампу в стену и поджег этот мавзолей. Он сидел на своей лошади и смотрел, как пламя пожирает ветхий старый фермерский дом, зная, что огонь очищает.
Когда он уезжал, он знал, что этой ночью будет еще один пожар, и гадал, как быстро воспламенится солома.
Перевод: Александра Сойка
"Обезьяний дом"
В конце марта войска заполнили город, возвращая живых мертвецов в могилы. Они прибыли с тяжелыми пулеметами, снайперскими винтовками 50-го калибра, огнеметами и установленными на бронетранспортерах скорострельными мини-пушками, толпами косящими нежить. Следом шли отряды зачистки, устраняя уцелевших особей и прочесывая дом за домом в поисках инфицированных вирусом "Некроз-3". Зараженные уничтожались. Незараженные получали инъекцию экспериментального противовирусного препарата "Тетролизин-Б", подавляющего репликацию вируса в организме носителя.
За семь недель "Некроз-3" оправил на тот свет две трети населения планеты, и почти все мертвецы вернулись в поисках мяса для пропитания.
"Тетролизин-Б", разработанный для борьбы с ВИЧ, оказался пресловутой "волшебной пилюлей". Чума была остановлена в самом начале, но к тому времени города превратились в кладбища.
* * *
Эмма Гиллис была готова уйти.
Она видела, как ее соседи заболевают, умирают, а потом возвращаются, чтобы кормиться. Эмма старалась не думать о том, скольких людей они убили. Гас укрепил дом, превратив его в бункер с бойницами, генератором, проволочным ограждением по тщательно заминированному периметру.
Мертвецы никогда бы к ним не прорвались.
Но война кончилась, и Эмма была сыта ею по горло. Последние три месяца она безвылазно проторчала в тесном бункере их аккуратного маленького домика, и была готова его покинуть.
- Сейчас самое время, Гас, - сказала она мужу, жадно наблюдавшему сквозь бойницу за улицами на предмет вражеской активности.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
- Пора двигаться дальше.
- Я никуда не поеду, - сказал он.
Боже правый. Мысленно он по-прежнему служил в морской пехоте. Продолжал "играть в солдатиков". Но зомби побеждены. И больше нет причин жить в подполье.
Потом пришли военные. Гас, конечно же, приказал им убираться, пока им не пришло в голову испытывать на доме противотанковые ружья. Они сообщили, что в Форте Кендрикс сотни людей - мужчины, женщины и дети - заново обустраивают свою жизнь. Что там есть свежее мясо, свежие фрукты и овощи. Что вода там без металлического привкуса. И есть медицинская помощь. Настоящая медицинская помощь. Их главный, капитан Макфри - лихой красавец в черном спецназовском берете и с тонкими, как у Эррола Флинна усиками - сказал, что еще там есть электричество и библиотека ДВД-дисков.
- Гас, будь реалистом. Пора уходить.
Тот оглянулся вокруг, бледный, обрюзгший и небритый, в заношенных, выцветших камуфляжных штанах.
- Я не брошу все это. Не брошу мой дом.
Эмма вздохнула.
- Дом? Это не дом, Гас. Это казарма.
Несколько коробок с сухпайком теснились с железными ящиками с боеприпасами, с бутылями с дистиллированной водой, с оружием и предметами для оказания первой медпомощи. Влажная мечта сервайвелиста, но только не дом. Стены завешаны картами, окна заколочены досками, стекла крест-накрест заклеены клейкой лентой. Латунная вешалка у порога обвешана противогазами, водонепроницаемыми плащами и тесьмяными ремнями.
Разве это дом?
Домашнее хозяйство глазами солдата удачи.
Эмма не стала спорить. Она упаковала все, что смогла найти, в небольшой чемодан и нейлоновую сумку, и сложила их у входной двери.
- Я ухожу, Гас. Война кончилась. Пора сложить оружие и браться за пилы и лопаты. Пора строить новую жизнь.
- К черту, - отозвался Гас.
Эмме стало грустно. У нее на глазах хороший человек деградировал, превратился в рохлю-параноика. А вместе с ним деградировали и ее любовь и уважение к нему.
Эмма отодвинула засовы и вышла на крыльцо. Гас сразу же захлопнул за ней дверь и загремел замками.
- Ты еще вернешься, - сказал он.
Нет, не вернусь.
- Ты совершаешь большую ошибку, Эмма, - сказал он ей сквозь почтовую щель.
Тем спокойным, не терпящим возражений голосом, с помощью которого в прошлом он с легкостью добывал деньги и забирался ей в трусики.
- Ты не дойдешь. Погибнешь, даже не добравшись до армейской базы. Ты не способна выживать, и ты знаешь это.
Она не стала спорить.
- Сервайвелизм это твоя тема, Гас, а не моя.
- У тебя просто нет для этого необходимых качеств, Эмма.
- Ты прав, - сказала она, покидая бункер.
Если выживать значит превратиться в крысу, боящуюся покинуть свою нору, то лучше я стану жертвой, Гас. И буду этому рада.
Так здорово было снова оказаться снаружи.
Команды зачистки убрали с улиц тела, и впервые за долгие недели и месяцы в воздухе не пахло моргом. С юга подул ветерок, и Эмма ощутила сладкий аромат весенней растительности, сирени и жимолости. Солнце грело ее бледное лицо, манило к себе.
Она двинулась вдоль по аллее и остановилась под одним из больших дубов.
Слава богу, слава богу, слава бо...
Ветер сменил направление, и воздух сразу же испортился, наполнившись мерзким смрадом бактериального тлена и трупного газа. Запах был не застарелый, а довольно свежий. Влажный и органический, как от протухшего мяса, он ударил в лицо.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Эмма замерла.
Выронила сперва одну сумку, потом другую.
Солнце было у нее за спиной.
Ее тень, как и тень от дуба, падала на аллею. Среди извилистых, переплетающиеся ветвей она заметила... сгорбившиеся, похожие на горгулий, фигуры.
Что-то ударило в затылок.
Раздалось пронзительное чирикание.
