ладонью, прибился к Князевой. На коже поясницы выступили капельки пота, почти естественные для городской духоты.
Она вздохнула глубже. Тише.
— Ты же в Москве осталась. Знаешь, какой тут кладезь литературы? Ого-го!
Вскинул палец перед лицом Анны. Девушку этот жест, ассоциирующийся с мамой, малость раздражал, но Витя сопровождал действия свои улыбкой такой, что Князевой сложно было бы сильно злиться. Ладонь Пчёлкина упала на спинку дивана, чуть прижимаясь сгибом локтя к плечам Ани.
Мысли, которые она не спешила признавать, стали такими навязчивыми, что прогонять их стало почти бесполезно.
— Уверен, что через две недели тут целый лабиринт из романов образуется. Буду к тебе приходить и видеть стены из листов да корешков, — усмехнулся Пчёла и, отодвинув от себя чашку, приложил освободившуюся руку, что в тот миг рупором стала, ко рту.
— Приходить и кричать: «Анюта-Анюта, здесь ли ты, девица, здесь ли ты, красная?».
— Ко мне приходить хочешь? — спросила вдруг Князева с усмешкой, вяжущей по рукам и ногам.
Сердце стукнуло по ребрам так, словно думало из груди выпрыгнуть. Прямо в руки Ане, вероятно, приземлиться хотело.
— Хочу, — признался Пчёла, на неё повернулся. Ощутил себя вдруг игроком в покер, поставившим на пятую карту все средства свои. Пан или пропал, как говорить любил. Анна посмотрела на него прямо, будто взором думала всю душу Вити прочитать, а у самой кончики пальцев задрожали.
«Не надумывай, не надумывай, милая…»
— …Надо же, всё-таки, полочку повесить.
Сердце Князевой не рухнуло куда-то вниз в стремлении разбиться, но вены и артерии, кровь к нему подающие, задержали падение, когда Витя за плечи её обнял, к себе притягивая. Дрогнувшие руки едва ли не расплескали кофе по блюдечку и по ноге, не прикрытой шортами.
Анна на плечо Пчёлы голову положила, когда почувствовала ладонь бригадира на своём локте. Мужчина кожей руки, груди, прикрытой рубашкой, ощутил, какой горячей стала за минуту-другую щека Князевой.
Раньше бы усмехнулся самодовольно. Но не теперь. Что-то щекотало странно в гортани, вынуждая улыбаться. Почти блаженно.
«Как же спокойно мне с тобой, Князева…»
— Что читаешь сейчас?
Анна потянулась чуть к столику кофейному, чтобы убрать чашку свою, и, опускаясь обратно на диван, с дрогнувшими изнутри коленями голову на грудь ему положила.
Пчёлкин даже губу нижнюю закусил. Словно в казино, которое любил, как минимум, из-за алкоголя элитного, куш сорвал.
— «Похитителей». Хочу закончить, прежде чем за новенькое что-то взяться.
— А над чем думаешь? Что хочешь?
— Наверно, «Отверженных». Я люблю это произведение. Первое, что на французском прочла — от начала и до конца, — призналась Аня. Она чуть подогнула ноги под себя, на диван полностью забираясь, и к Вите притёрлась ближе. Лишь через секунду поняла, что сделала это, не задумываясь, как выглядеть будет, и больно защемило под сердцем.
Язык стал непослушным, точно высохшим, когда Князева добавила:
— Или «Графа Монте-Кристо». Я даже на русском его, если честно, не читала. Так что, интересно, что там будет.
Витя слушал внимательно, на Анну смотря. Она у него почти на груди лежала так, что, прижми он подбородок к ключицам, и губами бы ей в макушку уткнулся. Не знал, слышала, чувствовала ли Князева его пульс; рука Пчёлкина, обнимающая за плечи, принялась вдруг играться с кончиками чёрных волос. Накручивать их на себя, между пальцами пряди перекатывать, проверяя тех на мягкость.
Как же спокойно…
Пчёла оглянулся по сторонам. Ближайшей книгой к ним была какое-то французское произведение, — Витя уверен был отчего-то, что романчик под руку ему попался — и тогда он Ане её протянул.
— Можешь мне почитать?
— Нет, — нахмурила бровки Князева и пояснила раньше, чем у Пчёлкина от отказа по пальцем пошло онемение: — Не думаю, что смогу быстро и красиво переводить с французского на русский.
— Ты не поняла!.. — воскликнул Витя и раньше, чем Аня задала резонный вопрос, чуть подобрался, чтобы Князева улеглась на нём удобнее. — На французском почитаешь?
— А ты поймёшь? — снова нахмурилась девушка, но Пчёла не увидел, как в недопонимании метнулся её взгляд. Он погладил Аню по плечу, пробираясь неспешно, будто в осторожности, к шее девушки.
Улыбнулся мыслям своим, сказал:
— Пойму, — зная прекрасно, что ни слова не поймёт. Но он только книгу в левую руку взял, чтобы Ане удобнее смотреть было.
Девушка поняла быстро ложь Вити, но противиться не стала, — «для чего-то же ему это надо?..» — и с какой-то хитро-умильной улыбкой, на какую, как думала раньше, не способна была, правой ладонью раскрыла первый разворот.
Витя достал, сам того не понимая, «Графа». Анна думала принципам своим не изменять, потому потянулась к «Похитителям бриллиантов», которые уже привычно лежали на диване почти под самой подушкой.
— Убери. Сначала дочитаем Буссенара.
Пчёлкин не противился. Взял книгу в левую руку, как взял Дюму, и Князева легла к нему на грудь. Она открыла страницу нужную, а потом ладонь, которую не знала вдруг куда деть, положила чуть выше пресса Вити — крепкого, но не ясно выраженного. Пальцы девушки оказались прямо на уровне одной из нижних пуговиц; захотела бы, расстегнуть могла.
Витя дёрнул чуть головой, вытрясывая из черепной коробки фантазии о событиях, которые произойти бы могли после его снятой одежды.
И Анна читать стала. В такт её слов, голоса, что даже звучать стал мягче от чужого языка, Пчёлкин постарался дышать тише. И звуки Скаковой улицы — шум Ленинградского шоссе неподалеку от дома Князевой, крики девочек и мальчиков на детской площадке под окнами, сквознячок тёплый — стихли, став задним фоном, который не различить особо, и только чтение девушки слышать мог.
Всё будто в вакуум заточилось.
Витя опустил голову на макушку Ани, прикрыл глаза. Девушка под ним запнулась чуть, но дальше только чувственнее зачитала строки, какие, наверно, сама тогда с трудом могла понимать.
Под опущенными веками Пчёлкина заходили тени. Сначала размытые, но с каждой минутой чтения прекрасного — как по звучанию, по такту, так и по искренности — становящиеся чётче и чётче. Они стали контуры обретать, цвета, даже голоса, и тьма стала фоном ярким, превращаясь в тёплую пустую улицу.
Вите предстала история. Такая, до какой, вероятно, додумался какой-нибудь театральный режиссер ещё в начале уходящего века, но такая, какую сам Пчёлкин узнал только сейчас. И сюжет истории этой менялся в зависимости от тембра Ани. Выше, радостнее звучал голос — и герои счастливы, вместе время проводят, словно до них мир сжался. Чуть тянуть гласные звуки начинала — и безликие влюбленные сталкивались с первыми трудностями. Совсем гнусаво читала язык непростой — и сердце рвалось в
