— Твое возвращение — единственное светлое событие за последние годы, — честно призналась она Виктории. — С Гонсало я никогда не была счастлива, тебе это известно. Лусия выросла во всем похожей на отца. Между нами нет душевной близости… Отец всегда был грустным, угрюмым: его мучила вина перед тобой. И я всю жизнь казню себя за то, что не сумела тогда понять тебя…
— Ладно, не будем ворошить прошлое, — махнула рукой Виктория. — Скажи лучше, как умер отец.
Мария не сочла возможным скрывать правду от сестры и рассказала ей, как все было на самом деле.
— Боже мой, он действительно страдал из-за меня, — наконец поверила сестре Виктория. — А я так и не смогла простить его при жизни…
— Гонсало предложил Мне скрыть ото всех, что это было самоубийство, — сказала Мария. — Не хотел бросить тень на честь папы и на всю нашу фамилию.
— Наверное, Гонсало прав, — согласилась Виктория.
— Он не должен знать, что я открыла тебе правду, — предупредила ее Мария. — Пусть это будет нашей тайной. Как в детстве…
— Детства уже не вернешь, — горестно вздохнула Виктория. — С тех пор произошло слишком много несчастий.
— Расскажи, как ты жила все эти годы, — попросила Мария.
— Да как жила? Не жила, а лишь пыталась выжить и достойно воспитать Камилу. Когда отец выгнал меня из дома, я чуть было не погибла… А потом встретила хорошего человека, который вернул меня к жизни. Но и он вскоре умер… Его звали Фелипе, он занимался торговлей. Его состояния хватило только на плату за обучение Камилы… Так что на сегодняшний день у меня ничего нет.
— У тебя есть дом, есть семья! — взволнованно заговорила Мария. — Теперь мы будем вместе, и все худшее останется в прошлом. Я надеюсь, ты простила меня и папу?
— Да, я всех простила, — сказала Виктория. Мария обняла ее и впервые почувствовала, что долгожданное примирение с сестрой, наконец, наступило.
Но уже через несколько минут выяснилось, насколько по-разному смотрят сестры на одни и те же проблемы. Виктория пришла в ярость, узнав, что Асунсьон усыновила индейца.
— Я не смогу теперь с нею общаться, — сказала она. — И никогда не прощу краснокожим ублюдкам того, что они убили самых дорогих мне людей!
— Но Асунсьон нашла в этом мальчике утешение, — попыталась Мария смягчить сердце Виктории. — Он вырос благородным человеком.
— О чем ты говоришь? — с изумлением посмотрела на нее Виктория. — Никогда жестокий дикарь не может стать человеком, и уж тем более — благородным!
Лусия едва выносила Камилу, которой она вынуждена была показывать дом, сад и конюшни. Особенно ее бесило то, что Камила задавала много вопросов о дедушке и бабушке, которых Лусия считала только своими.
При первой же возможности она улизнула от кузины, сбежав к отцу.
— Не могу ее видеть! Такая нахальная: таращится на все так, будто вернулась в свой дом!
— А мне Камила, наоборот, показалась скромной, — заметил Гонсало. — Ты будь с нею поласковей, не груби ей. Не забывай, что ее мать — единственная прямая наследница всего состояния Оласаблей. Ведь твоя мама была их приемной дочерью.
— Ты думаешь, у нас могут возникнуть из-за этого проблемы?
— Надеюсь, мне удастся поладить с Викторией, но тебе придется мне в этом помочь. Тетя Виктория не должна почувствовать с нашей стороны неприязни.
— Я постараюсь, — заверила его Лусия.
— А пока я прошу выполнить одно важное поручение, — сказал Гонсало. — В моей комнате стоит металлический ящик с бумагами. Отбери, пожалуйста, все, где хотя бы мельком упоминается «Эсперанса». Ты поняла меня?
— Да, папа.
— Умница моя! — поцеловал ее в щеку Гонсало. — А я должен ненадолго уйти по делам.
Естественно, он не сказал дочери, что отправляется к Бенито с очень важным поручением. По плану Гонсало, Бенито должен был ближайшей ночью сжечь дотла весь архив нотариуса Ирибарне, в котором хранилось и завещание Мануэля, и его договор о передаче «Эсперансы» в собственность Асунсьон.
А вернувшись домой, он сам сжег копии этих документов, найденные для него Лусией в металлическом сейфе деда.
Утром, когда Бенито доложил об успешно проведенной операции, Гонсало приступил ко второй части плана: теперь ему надо было сделать своими союзницами Марию и — главное — Викторию.
Против его ожиданий, Мария активно вступилась за Асунсьон, заявив, что не позволит ущемлять интересы тетки.
— Но у нее нет юридических прав на имение! — гнул свое Гонсало.
— Если отец и не оставил завещания, то это не значит, что мы должны поступать бесчеловечно! — парировала Мария.
Виктория, видя, как расстроена сестра, вызвалась сама поговорить с Гонсало и убедить его не обижать Асунсьон.
Однако, войдя в кабинет Гонсало, она очень легко согласилась с тем, что родовое имение Оласаблей не должно принадлежать краснокожему.
Гонсало, не ожидавший такой поддержки со стороны Виктории, воспользовался ситуацией и пошел еще дальше.
— Я надеюсь, ты с дочкой будешь жить теперь в этом доме, — сказал он.
— Боюсь, как бы мы не стали для вас помехой, — ответила Виктория.
— Ну что ты! Это твой дом! Мы будем только рады! — с горячностью стал уверять ее Гонсало. — Более того, ведь ты единственная родная дочь дона Мануэля, и я просто не позволю вам с Камилой уйти отсюда.
— Хотелось бы верить в твою искренность, — задумчиво молвила Виктория. — Когда-то мы с тобой заключили союз врагов, а теперь настала пора объединиться в союз друзей?
— Полагаю, это будет самым разумным решением, — улыбнулся Гонсало. — Как прямая наследница, ты подпишешь доверенность на мое имя, и я незамедлительно займусь имением. Обещаю, что индейцу оно не достанется. А бумаги отца ты можешь посмотреть хоть сейчас.
— Я сделаю это чуть позже. Давай свою доверенность, я подпишу ее.
Вернувшись к Марии, Виктория сказала, что ей не удалось убедить Гонсало, так как документа о владении Асунсьон «Эсперансой» не существует.
— Боже мой! Мне стыдно, что я замужем за таким подлецом! — только и смогла вымолвить Мария.
Виктория же отправилась на кухню, чтобы тайком выпить там чего-нибудь покрепче — многолетнее пристрастие к спиртному давало о себе знать.
Едва она успела осушить рюмку, как в кухне появилась Доминга, напугав Викторию.
— Что-то на душе неспокойно, — смущенно молвила та, кивнув на графинчик с ликером. — Воспоминания нахлынули…
— Да, эта кухня может навеять грустные воспоминания, — согласилась Доминга. — Сколько тут было всего пережито! Никогда не забуду о том несчастном сержанте, царство ему небесное!
