— Это было интересно?
— Устроил чертовски хороший погром… Школу я закончил через шесть лет.
— Никому не рассказывал о своем прошлом?
— Нет. — Его губы тронула жестокая ухмылка. — История — это процесс отбора, помните, мистер Майлз?
— После смерти твоей матери я встречал кое-кого из ее родственников. Прекрасные люди.
— Они и были прекрасными людьми, — сказал Абрахам Браун. — В школе я выложил три или четыре различные истории. Прикинулся страдающим амнезией. Они проверили первые две или три, понимаете, а потом решили, что я патологический лгун. Канзас-Сити — это долгий путь из Массачусетса. Множество бездомных детей.
— Так уж и множество, Абрахам?
— За шесть лет у меня сложилось такое впечатление.
— И было важно не возвращаться в Латимер?
— Вы понимаете вашу собственную душу?
— Нет. Но ты по-прежнему мальчик, который интересовался этикой…
— О, Бен!
— И ты все еще считаешь себя виновником смерти матери. Я хочу, чтобы ты перестал винить себя.
Он смотрел слепо, но не без понимания.
— А кто же еще…
— А надо ли искать виновника? Может быть, виноват Данн, потому что приволок тебя без предупреждения и выглядел, как гнев Господний?.. Но ведь он просто выполнял свою работу, выполнял так, как он себе ее представлял. Зачем вообще обвинять кого-либо? Так ли важно обвинение?
— Да, если оно напоминает мне, что я способен испортить все, к чему прикасаюсь… Если напоминает, что я никого не должен любить слишком сильно и ни о ком не должен слишком сильно заботиться…
Я выполз из кресла и схватил его за запястья:
— Это одна из самых дурацких ловушек в мире. И теперь ты, обладатель величайших ума и сердца, какие я только знал, крутишься внутри нее, схватив себя зубами за хвост. Ты думаешь, до тебя никто не ошибался?.. У тебя впереди жизнь, а ты заявляешь: «О нет, на ней грязное пятно, заберите ее!»
— Я буду жить, — сказал он и попытался освободить запястья. — Мириам, например… Она как раз по мне, прекрасная сделка, деньги и все прочее. И сердце у нее на месте, да я и не думаю, что у нее в груди. — Полагаю, он старался причинить мне боль своими словами. — Сучка еще та, а потому мне даже не надо заботиться, влюблен я в нее или нет…
— Великолепно! Она ни в чем не повинная женщина, которую можно обидеть, как и любого другого человека. Думаю, ты помолвлен с ней потому, что так запланировали Келлер и Николас, а может быть, и Макс.
— Что-о?!
— Да-да… Как ты жил после окончания школы?
Он перестал выдергивать из моих рук свои хрупкие запястья:
— О, я… увидел Билла по телевизору. Автостопом добрался до Нью-Йорка. Это все.
— Три года назад?
— Два.
— А что было в первый год, Абрахам?
— Что вы думаете о… Келлере и Николасе?
— Оставим это. Я могу ошибаться, и если так, извини меня. Расскажи мне о том годе, Абрахам, первом после окончания школы.
— Я… О, из меня никогда бы не сделали настоящего преступника, я просто одна из школьных неудач. В сущности, я был хорошим парнем. Валял дурака на заправочной станции, около месяца, пока у них что-то не пропало из кассы. Я не брал, но за меня все сказала репутация. Мыл посуду в паре мест. В обоих случаях ничего хорошего. Часто сомневался, смогу ли вообще получить приличную работенку, так чтобы ручек не запачкать…
— Почему бы тебе не перестать заниматься самобичеванием?
— А вам не приходилось ночевать в бочках, мистер Майсел?
И тут раздался звонок в дверь.
— Абрахам, ты должен пообещать мне, что никогда не скажешь Келлеру или Николасу… вообще никому о том, что знал меня в Латимере.
Он оскорбленно взглянул на меня, безжалостно улыбнулся:
— Я должен пообещать?
— Если я окажусь связанным с той давней историей, это может стоить мне жизни.
Его злость исчезла.
— Как и ты, Абрахам, я уязвим.
Мягко, безо всякого гнева, он спросил:
— Вы в конфликте с законом?
Снова зазвонил звонок, долго, настойчиво.
— Да, нечто подобное… Я не могу объяснить. Но если ты когда-нибудь заговоришь о Бене Майлзе, это может стать мне смертным приговором.
Ответ был прямым и искренним:
— Значит, я не заговорю о Бене Майлзе.
Я отпустил его запястье. Он похромал в холл, и вскоре оттуда донесся его голос:
— Эй, поспокойнее, доктор Ходдинг! Вы что, заболели?
Он и в самом деле выглядел больным, этот старик, таким больным и изменившимся, что не услышь я имя, я бы и не узнал его. Вчера вечером он был пьян в стельку. Сейчас его щеки пылали румянцем, узел галстука торчал где-то под ухом, а серебристые волосы стояли дыбом. Шатаясь, он прошел мимо Абрахама, словно парень был шкафом или столом.
— Уолкер… Мне нужен Уолкер…
— Дэн Уолкер? Его уже здесь нет. Уже несколько дней его не видел.
— Нет, черт побери, парень! Ты знаешь, где он.
— Да не знаю я!
Я шагнул к Ходдингу: он выглядел так, словно собирался броситься на Абрахама. Старик вдруг вздрогнул и рухнул в освобожденное мною кресло.
— В офисе нет, — промямлил он сморщенными губами. — Я звонил. — Тут он заметил меня и чуть слышно проквакал: — Браун, я это что за дьявол?
— Мой друг. Послушайте, я не знаю, ничего не слышал…
— Так услышишь. Услышишь, если не найдешь его. Ты увидишь…
Сзади донесся голос, который я сразу узнал:
— Ходдинг, убирайтесь вон!
Он стоял в беззвучно распахнувшихся дверях, грузный и отупевший от пьянства. Его необъятное тело скрывалось под огромным черно-оранжевым халатом, из-под которого торчали качающиеся колонны его лодыжек. Искусственные волосы были белы, как, наверное, была бела подушка, на которой они только что лежали. Но подушка, думается, была не более, чем его жирные щеки.
Он все еще был крепок. Он равнодушно взглянул на нас с Абрахамом. Двинулся вперед — не пошатываясь, но неумолимо накатываясь, — и навис над Ходдингом со спокойствием горы. Ходдинг задыхался:
— Десять лет. Десять дурацких лет назад, именно тогда мне следовало умереть…
— Вы истеричка, — сказал Николас-Намир.
— Что в этом странного? — простонал Ходдинг. — Ваши люди купили меня… Да я не слишком и торговался, правда? Проклятье, ко всему прочему, я был искренним. Я думал…
Николас шлепнул его по плечу:
— Вставайте, вы, мужчина!
Ходдинг поднялся, качаясь, как былинка на ветру.
— Вы должны найти Уолкера. Он сумасшедший. Я — тоже, иначе я не стал бы… Слушайте, Николас, я был пьян. Я позвонил ему попасть туда… ну, в лабораторию. Вчера ночью. Я был пьян. Я должен был сказать ему… А теперь…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
