– Но вы же не хотите сказать, что покидаете нас? – вскричал Полишинель в тревоге.
Во взгляде Родомонта читался тот же вопрос. Скарамуш красноречиво пожал плечами. Полишинель продолжал с угрюмым видом:
– Конечно, этого следовало ожидать. Но почему уйти должны вы? Ведь вы – мозг труппы, вы создали из нас настоящую театральную труппу. Если кто-то должен уйти, пусть убирается Бине со своей проклятой дочкой. А если уйдете вы, тогда – тысяча чертей! – мы все уйдем с вами вместе.
– Да, – присоединился Родомонт, – хватит с нас этого жирного подонка.
– Конечно, я думал об этом, – ответил Андре-Луи, – не из тщеславия, а веря в нашу дружбу. Мы сможем обсудить это после сегодняшнего спектакля, если я останусь в живых.
– Если останетесь в живых? – вскричали оба.
Полишинель встал.
– Какое же безумство вы задумали?
– Во-первых, как мне кажется, я доставлю удовольствие Леандру, во-вторых, я уплачу один старый долг.
Тут прозвучали три удара.
– Ну вот, мне пора. Сохраните эту бумагу, Полишинель. В конце концов, она может и не понадобиться.
Андре-Луи вышел. Родомонт уставился на Полишинеля, Полишинель – на Родомонта.
– Какого черта он задумал? – осведомился последний.
– Легче всего это узнать, увидев собственными глазами, – ответил Полишинель. Он поспешно закончил переодевание, несмотря на слова Скарамуша, и вышел вместе с Родомонтом.
Подойдя к кулисам, они услышали бурю аплодисментов из зала. Но это были необычные аплодисменты, в них звучала какая-то странная нота. Когда все стихло, зазвучал голос Скарамуша – звонко, как колокол.
– Итак, дорогой Леандр, как видите, когда вы говорите о третьем сословии, нужно выражаться более точно. Что же такое третье сословие?
– Ничто, – ответил Леандр.
Зал затаил дыхание, так что слышно было в кулисах, и Скарамуш быстро продолжил:
– Увы, это верно. А чем оно должно быть?
– Всем.
Раздался одобрительный рев зала, который никак не ожидал такого ответа.
– И это верно, – сказал Скарамуш. – Более того: так будет, так уже есть сейчас. Вы в этом сомневаетесь?
– Я на это надеюсь, – ответил подготовленный Леандр.
– Вы можете быть в этом уверены, – сказал Скарамуш, и вновь возгласы одобрения превратились в гром.
Полишинель и Родомонт переглянулись, и первый шутливо подмигнул.
– Тысяча чертей! – зарычал голос позади них. – Этот мерзавец снова принялся за свои политические штучки?
Обернувшись, актеры увидели господина Бине, который подошел к ним своей бесшумной походкой. Поверх алого костюма Панталоне была надета женская ночная сорочка, волочившаяся по земле. На лице, украшенном фальшивым носом, сверкали маленькие глазки. Однако внимание актеров вновь привлек голос Скарамуша, вышедшего на авансцену.
– Он сомневается, – говорил тот залу. – Но ведь и сам господин Леандр – из тех, кто поклоняется изъеденному червями идолу Привилегии, потому-то он и побаивается поверить в истину, которая становится очевидной для всего мира. Стоит ли убеждать его? А не рассказать ли ему, как компания аристократов со своими вооруженными слугами – всего шестьсот человек – несколько недель тому назад в Рене попыталась навязать свою волю третьему сословию? Напомнить ли ему, как третье сословие, создав военный фронт, очистило улицы от этой знатной черни?..
Его прервали аплодисменты – фраза дошла до публики. Те, кто корчился, когда привилегированные называли их этой позорной кличкой, были в восторге от того, что ее обратили против самой знати.
– Но позвольте же рассказать вам об их предводителе – самом кровавом аристократе из всей аристократии крови! Вы знаете его. Он боится многого, но больше всего – голоса истины, который такие, как он, стремятся заставить умолкнуть. И он выстроил своих аристократов вместе с их челядью и повел на несчастных буржуа, посмевших поднять свой голос. Но эти самые несчастные буржуа не пожелали быть убитыми на улицах Рена. Им пришло в голову, что, раз уж знатные господа решили, что должна пролиться кровь, почему бы ей не быть голубой кровью аристократов? Они тоже построились – аристократия духа против аристократии крови – и погнали господина де Латур д’Азира со всем его войском с поля боя с пробитыми головами и вдребезги разбитыми иллюзиями. Те укрылись у кордельеров, и бритые предоставили в своем монастыре убежище оставшимся в живых. Среди них был и гордый предводитель, господин де Латур д’Азир. Вы слыхали об этом доблестном маркизе, повелевающем жизнью и смертью?
Зал взревел, потом снова замер, когда Скарамуш продолжал:
– О, это было славное зрелище – могучий охотник, удирающий, как заяц, и прячущийся в монастыре кордельеров! С тех пор его не видали в Рене, а хотели бы. Однако он не только доблестен – он еще и осторожен. А как вы думаете, где он скрывается – этот знатный господин, желавший омыть улицы Рена кровью горожан, чтобы заставить умолкнуть голос разума и свободы, который звучит сегодня по всей Франции? Где же прячется этот привилегированный, считающий красноречие столь опасным даром? Он в Нанте.
Зал снова взревел.
– Что вы говорите? Невозможно? Да в этот самый момент, друзья мои, он в театре, среди вас – укрылся в той ложе. Он слишком застенчив, чтобы показаться, – сама скромность! Он там, за занавесом. Не покажетесь ли своим друзьям, господин маркиз? Видите – они хотят побеседовать с вами. Они не верят, что вы здесь.
Надо сказать, что, какого бы мнения ни придерживался Андре-Луи относительно господина де Латур д’Азира, кем-кем, а трусом тот не был. Утверждение, что он прячется в Нанте, было неверным: маркиз приехал туда открыто и смело. Однако случилось так, что до той минуты жители Нанта не подозревали о его присутствии в городе. Разумеется, маркиз счел бы ниже своего достоинства оповещать горожан о своем приезде, точно так же как и скрываться от них.
Сейчас, услышав брошенный ему вызов, маркиз де Латур д’Азир, не обращая внимания на зловещий гул зрительного зала и на попытки Шабрийанна удержать его, откинул занавес ложи и неожиданно появился, бледный, спокойный и полный презрения.
Маркиза встретили гиканьем и выкриками, ему грозили кулаками и тростями:
– Убийца! Негодяй! Трус! Предатель!
Но он храбро стоял под шквалом, улыбаясь с невыразимым презрением. Он ждал, когда прекратится шум, чтобы в свою очередь обратиться к залу, но скоро понял, что ждет напрасно.
В партере уже бушевали страсти. Сыпались градом удары, выхватывались шпаги, – правда, из-за тесноты ими нельзя было воспользоваться. Зрители ломали стулья и превращали их в оружие, от канделябров откалывали куски, которые становились метательными снарядами. Те, кто сопровождал дам или был робок по природе, торопились покинуть театр, который уже походил на арену для петушиных боев.
Один из импровизированных снарядов, пущенный из ложи каким-то господином, едва не угодил в Скарамуша, стоявшего на сцене и с торжеством наблюдавшего за бурей, которую он сам посеял. Зная, из какого легко воспламеняющегося вещества состоит публика, он швырнул в ее гущу зажженный факел раздора, чтобы разжечь большой пожар.
Он видел, как толпа быстро разбивается на группировки, представлявшие ту или иную сторону великой распри, уже начинавшей охватывать всю Францию. Театр дрожал от криков.
– Долой чернь! – орали одни.
– Долой привилегированных! – вопили другие.
И тут, перекрывая весь этот гам, резко и настойчиво прозвучал выкрик:
– В ложу! Смерть ренскому палачу! Смерть де Латур д’Азиру, который воюет с народом!
Бросились к двери партера, открывавшейся на лестницу, которая вела в ложи.
Теперь, когда битва распространялась со скоростью огня, вырываясь из театра на улицу, ложа де Латур д’Азира, ставшая главной мишенью буржуа, объединила дворян, находившихся в театре, и людей незнатного происхождения, примыкавших к партии привилегированных.
Маркиз прошел вглубь ложи, чтобы встретить своих союзников. В партере кучка разъяренных дворян, рвавшихся через пустую оркестровую яму на сцену, чтобы рассчитаться с дерзким комедиантом, встретила отпор со стороны людей, чувства которых он выразил. Андре-Луи, который к тому же вспомнил о канделябре, не стал дожидаться и, обернувшись к Леандру, сказал:
