Бабуру казалось, будто гордость служит ей оружием против него. И вот ведь какое дело — ее отстраненность возбуждала его. Порой, занимаясь с ней любовью, он непроизвольно проявлял крайнюю грубость, словно желая таким способом вызвать у нее хоть какую-то ответную реакцию. Какую угодно. Но напрасно: реакции не было, и, хотя Айша никогда не сопротивлялась, он после этого чувствовал себя насильником, а не законным мужем. Бывало наоборот, он пытался расшевелить ее лаской, нежными прикосновениями и поцелуями, как виделась ему близость с женщиной еще в отроческих снах. Но в отличие от красавиц из сновидений, Айша никогда не отзывалась на это, сохраняя холодное безразличие.
Когда, краснея и запинаясь, он спросил Ханзаду, как он помнил, еще до свадьбы весьма стремившуюся подружиться со своей невесткой и тщательно выбиравшую ей подарки, говорила ли Айша что-нибудь о нем и его поведении, сестра покачала головой. Она рассказала, что посетила Айшу сразу же после свадьбы, но встретила лишь учтивый, холодный прием, без малейшего намека на желание сблизиться, поговорить по душам, поделиться секретами, так что со временем она перестала напрашиваться в наперсницы и подруги. Ханзада призналась, что, по сложившемуся у нее впечатлению, Айша отстраняется от всего, словно не просто желая оказаться где-то в другом месте, но мыслями и чувствами там и находится.
За этими раздумьями Бабур сам не заметил, что он и его свита уже скачут среди скопления глинобитных домишек, деревянных лачуг и кожаных палаток, выросшего под защитой стен Шахрукийяха. Бедно одетые жители сидели на корточках вокруг костров, где готовили ужин, тогда как их босоногие ребятишки играли на наклонных улочках, перепрыгивая через ручейки и канавы, по которым сточные воды стекали вниз по склону. Когда они уже приближались к каменной твердыне с окованными железом воротами, маленький ребенок, лет двух от роду, не старше, неожиданно выбежал на дорогу прямо перед Бабуром. Его конь заржал и вскинулся на дыбы.
Натянув поводья, молодой эмир развернул гнедого скакуна, чтобы его молотившие воздух копыта не повредили малышу, который с перепугу взвыл и застыл на месте как вкопанный. А вот всадник, скакавший позади правителя, не имел столь отменной реакции, и казалось, что его конь сейчас затопчет ребенка. Но тут с громким криком на дорогу выскочил юноша, поваливший дитя на землю и упавший сверху, прикрыв его своим телом. Всадник, громко бранясь, пытавшийся совладать со своим вороным скакуном, все-таки сумел перепрыгнуть эту неожиданную преграду, но при этом заднее копыто угодило спасителю по затылку.
Спрыгнув с седла, Бабур опустился на колени возле потерявшего сознание подростка, все еще обнимавшего спасенное дитя — как оказалось, маленькую девочку. Она хныкала, пуская сопли из маленького носика. Когда один из охотников убрал ее в сторонку, Бабур перевернул ее спасителя на спину. Он был примерно его лет, с орлиным носом, высокими скулами и покрытым щетиной подбородком. Ощупав ему голову опытными пальцами воина, побывавшего во многих сражениях, он нашел под черными волосами место, откуда сочилась кровь. Дышал тот слабо, пребывая в глубоком обмороке. Ради жизни этой малышки юный храбрец рисковал собственной, и было бы обидно, умри он, так и не узнав, что дитя живо и его смелость не была напрасной.
— Отнесите его в крепость. И пусть хаким сделает для него все возможное.
Бабур снова вскочил на коня и в еще более мрачном настроении, чем прежде, продолжил путь к воротам.
Он знал, что нынче ночью ему следовало бы пойти к Айше. Это и бабушку порадовало бы, и мать, ну и, может быть, она, наконец забеременев, хоть в этом найдет какое-то удовлетворение. Но главное, перспектива появления на свет внука подтолкнет Ибрагима-Сару к выполнению давнего обещания прислать арбалетчиков, чтобы помочь Бабуру отбить место своего рождения, крепость Акши. Весна уже вовсю вступила в свои права, самое время было выступать против своего единокровного брата, узурпатора Джехангира. Однако всякий раз, когда он посылал гонца в Заамин, узнать, когда наконец прибудут обещанные стрелки, ответ всегда был один и тот же: скоро, очень скоро, совсем скоро.
Совершив омовение, Бабур, повинуясь чувству долга, направился в покои супруги, но, увидев перед собой обитые зеленой кожей двойные двери, остановился. Нет! Как им было справедливо заявлено Исан-Давлат, он не племенной жеребец, чтобы спариваться по указке. Он мужчина, который сам себе на уме, и будет делать то, что ему угодно. Придя к такому решению, правитель повернулся и поспешил прочь.
Юноша был смертельно бледен, но, даже лежа на спине, сумел приветствовать правителя, приложив руку к груди и слегка приподняв голову. Что, судя по тому, как он вздрогнул, причинило ему боль.
— Ты проявил немалую храбрость, спасая эту малышку. Я рад, что Аллах явил свое милосердие, сохранив твою жизнь. Как тебя зовут?
— Бабури, повелитель.
Бабур воззрился на лежавшего собеседника с удивлением. Имя было довольно редким и вдобавок созвучным с его собственным.
— Ты откуда? Из какого племени?
— Мой отец был воином из народа барин и служил твоему отцу, но он умер, когда я был еще младенцем. У меня не осталось о нем никаких воспоминаний. Матушка увезла меня в Самарканд, но умерла от оспы, когда мне было семь. С тех пор я заботился о себе сам.
— И чем ты занимаешься? Ты воин?
— Нет, повелитель.
Бабури поднял на него свои темно-голубые глаза, почти цвета индиго.
— Да недавнего времени занимался уличной торговлей. Промышлял капустой на улицах Самарканда.
— А как тебя занесло в Шахрукийях?
— Повелитель, когда ты захватил Самарканд, мне повезло устроиться водоносом к одному из твоих вождей. С ним и попал в Фергану, но он потом отправился домой, а я остался.
Бабури отвечал прямо, без обиняков и с достоинством.
— Но я тебя раньше не видел.
— Ничего удивительного. Я ныне обретаюсь при кухне, шкуры сдираю да цыплят потрошу. Конечно, на этой работе славы не стяжаешь, но она кормит. — На бледном лице появилось подобие улыбки. — Могло быть куда хуже.
«Да он ведь смеется надо мной, — удивленно подумал Бабур. — Я его забавляю».
— Согласен, могло быть хуже. Иногда нам приходится принимать то, что уготовано судьбой, пусть и цыплячьи потроха. Но возможно, нынче судьба преподнесет тебе нечто иное. Твоя храбрость говорит о том, что ты мог бы стать воином.
— Я бы хотел этого… В конце концов, я уже доказал на деле, что череп у меня крепкий и может выдерживать удары. Ну а работа на кухне научила меня выпускать кишки, от их вида меня точно не замутит.
