Габриэль выпрямился. Огромный синяк, расползающийся на горле Минди, поначалу вызвал у него чувство стыда, но он тут же вспомнил, кто главный в этой четверке, и применил власть.
– Пошли вон! – гаркнул он, и они пошли, прижимая к телу одежду.
Спускаясь по лестнице, блондинка Минди глупо улыбалась и громко хлюпала носом.
Боливар выбрался из кровати и поплелся в ванную, к своему косметическому набору. Сев на кожаный табурет, он принялся очищать лицо от грима, как это делал каждый вечер. Грим сошел с кожи – Габриэль это понял, потому что увидел следы на тампонах, – однако лицо, судя по отражению в зеркале, совсем не изменилось. Боливар вновь принялся скрести щеки, даже поцарапал их ногтями, но больше с кожи ничего не сошло. Может, грим просто сильно въелся? Или он действительно болен? Отсюда и эта бледность, эта впалость щек…
Габриэль сорвал рубашку и оглядел тело. Оно было белое как мрамор, иссеченное зеленоватыми венами и усеянное фиолетовыми пятнами застоявшейся крови.
Боливар занялся контактными линзами. Он осторожно снял с глаз тонкие гелевые пластинки и аккуратно положил их в ванночки с раствором. Несколько раз облегченно моргнул, потер глаза пальцами, потом ощутил что-то необычное. Наклонившись к зеркалу, Габриэль, все еще моргая, уставился в собственные глаза.
Расширенные зрачки остались мертвенно-черными, словно он и не снимал линзы, – только стали более четкими, более реальными. Не переставая моргать, Габриэль заметил, что в глазу что-то происходит. Габриэль совсем уткнулся в зеркало и широко распахнул глаза – ему теперь было страшно их закрыть.
Под веком сформировалась мигательная перепонка – полупрозрачное второе веко; оно выходило из-под наружного века и свободно скользило по глазному яблоку. Словно тонкая пленка катаракты, она перекрывала черный зрачок, чуть смягчая безумный, полный ужаса взгляд Боливара.
Августин «Гус» Элисальде сидел в глубине маленького ресторана. Его заломленная спереди шляпа лежала на соседнем стуле. Ресторанчик находился в квартале к востоку от Таймс-сквер. В окнах сияли неоновые бургеры, на столах лежали красно-белые клетчатые скатерти. Недорогая столовка на Манхэттене. Входишь, делаешь у стойки заказ – сэндвичи, пицца, что-нибудь с гриля, – платишь и уносишь в зал, расположенную в глубине комнату без единого окна, заставленную столиками. Стены были расписаны видами Венеции, поэтому Гус и Феликс сидели в окружении каналов и гондол. Перед Феликсом стояла большая тарелка клейких макарон с сыром, и он вовсю налегал на них. Только это он и ел – макароны с сыром, причем с сыром непременно оранжевым, чем оранжевее, тем лучше. Цвет этот вызывал у Гуса отвращение. Гус посмотрел на свой недоеденный, истекающий жиром бургер. Куда больший интерес вызывала у него кола – ему требовались кофеин и сахар, чтобы дать организму встряску.
Гуса по-прежнему мучила совесть. Из-за микроавтобуса. Он перевернул под столом шляпу и проверил деньги, спрятанные внутри под лентой. Пять десяток, полученных от того типа, плюс пятьсот баксов, которые он заработал, перегнав микроавтобус через весь город. Деньги таили в себе огромный соблазн. Он и Феликс могли отлично поразвлечься даже на половину этой суммы. А вторую половину он отнес бы madre, которая очень нуждалась в деньгах, – уж она-то нашла бы им применение.
Гус знал, в чем его проблема. Как остановиться на половине? Как прекратить гульбу, если половина денег еще не потрачена?
Наверное, лучший вариант – уговорить Феликса прямо сейчас отвезти его домой. Он оставил бы там половину добычи. Отдал бы madre так, чтобы этот подонок, его братец Криспин, ни о чем не догадался. У торчка просто дьявольский нюх на баксы.
Но с другой стороны, деньги-то грязные. Чтобы заработать их, он сделал что-то нехорошее – в этом Гус не сомневался, пусть и не знал, что именно натворил, – поэтому отдать деньги madre – это все равно что перенести на нее проклятие. Грязные деньги лучше всего быстренько потратить, избавиться от них: пришло махом – ушло прахом.
Гус просто разрывался на части, не зная, что делать. Он понимал, что если начнет пить, то сразу потеряет голову. А когда рядом Феликс – это то же самое, что гасить пламя бензином. Вдвоем они просадили бы пятьсот пятьдесят долларов еще до рассвета, а потом, вместо того чтобы принести madre что-то красивое, вместо того чтобы принести домой какую-нибудь полезную вещь, он притащился бы сам, дурной от похмелья, с измятой донельзя шляпой и с вывернутыми наизнанку пустыми карманами.
– О чем призадумался, Густо? – спросил Феликс.
Гус покачал головой:
– Я – мой худший враг, mano[46]. Я как долбаный щенок, который умеет лишь обнюхивать углы и понятия не имеет, что такое «завтра». У меня есть темная сторона, amigo, и иногда эта темнота окутывает меня всего.
Феликс отпил колы из большущего, как его задница, стакана.
– Так что мы делаем в этой грязной забегаловке? Пойдем найдем себе каких-нибудь молоденьких леди.
Гус пробежался пальцем по ленте внутри шляпы, нащупал деньги, о которых Феликс ничего не знал. Может, достать сотку? Или две сотки, по одной на каждого? Вытащить ровно две купюры, не больше. Только две. Точка.
– За все надо платить, правильно, mano?
– Да, мать твою!
Гус оглянулся и увидел за соседним столиком семейство, наряженное явно для театра. Они поднялись, не доев десерт. Как догадался Гус, из-за лексикона Феликса. Судя по выражениям лиц детишек, они никогда в жизни не слышали грубого слова. Наверное, со Среднего Запада. Да пошли они! Если уж приехали в Нью-Йорк и не уложили детей спать до девяти вечера, будьте готовы к тому, что они многого тут наслушаются. И навидаются.
Феликс наконец-то доел свои помои, Гус нахлобучил набитую деньгами шляпу, и они неспешно двинулись в ночь. Некоторое время шли по Сорок четвертой, Феликс посасывал сигарету, и тут до них донеслись какие-то вопли. Крики в центральной части Манхэттена слышались часто, Гус и Феликс даже шагу не прибавили. А потом они увидели толстого голого парня, который, волоча ноги, переходил улицу.
Феликс, расхохотавшись, чуть не выплюнул сигарету:
– Густо, ты видишь это дерьмо? – И он затрусил вперед, как зевака, услышавший скороговорку балаганного зазывалы.
Гус не нашел в этом ничего интересного, но последовал за Феликсом, правда все так же медленно.
Люди на Таймс-сквер раздвигались перед толстяком, уступая дорогу ему и его мучнистому обвисшему заду. Женщины визжали, смеялись, одни прикрывали глаза, другие – рот, третьи – все лицо. Группа девушек, явно незамужних, собравшихся на девичник, фотографировала толстяка на мобильники. Всякий раз, когда парень поворачивался и люди могли лицезреть его крохотный сморщенный причиндал, прячущийся в складках жира, раздавалось улюлюканье.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
