Две подружки — иначе и не сказать! Одна постарше, другая помладше, но та, что постарше, иной раз удивляла младшую озорством и тягой к проказам: вдруг приказывала заложить экипаж, и обе в новых нарядах и шляпках ехали в лес и бегали там по полянам с веселым криком, догоняя друг дружку, спотыкаясь на влажной лесной траве и падая, хохоча от избытка чувств. Жить хорошо просто потому, что хорошо жить — говорили бы их незамысловатые игры тому, кто понаблюдал бы за ними. Но им вдвоем было интересно и весело, и они не могли наговориться от одной встречи до следующей — на другой же день, пораньше с утра.
Что касается отца, его Тара полюбила с первой же встречи, ощутив наконец, что значит родная кровь…
Всю дорогу до Эдинбурга он рассказывал ей о своем детстве, о родственниках — теперь ставших и ее родственниками — и, конечно же, о ее матери. Тара вновь и вновь благодарила Бога при мысли о том, что у нее наконец появилась семья. Нельзя не посылать благодарность Господу, что он даровал тебе свыше, думала Тара и вспоминала священника, с которым они говорили о Библии. Он учил ее сносить тяготы и радоваться всему хорошему, сколь бы маленьким и малозаметным оно ни было, это хорошее. А сейчас на нее свалилось такое счастье! Тара иногда закрывала глаза и мысленно возносила молитву, чтобы это все не исчезло из ее жизни в один прекрасный момент.
Она с радостью обнаружила, что у нее помимо отца и бабушки есть бесчисленное количество кузин и кузенов. И все они встретили ее с любопытством и открытой готовностью к дружбе.
Лишь ночами она все же тревожилась — из-за герцога, непрестанно терзая себя вопросами, исцелилась ли его рана, так ли сильно болит его голова…
Но сердце Тары еще и подтачивала обида — как же легко он отправил ее прочь от себя, когда отец сказал, что увезет ее вместе с собой в Эдинбург! Эта его последняя фраза: «Тебя здесь ничто не держит…» Он не выказал ни самой мизерной капельки сожаления или, на худой конец, простой человеческой благодарности за то, что она столько времени за ним ухаживала, не смыкая глаз даже ночью, если это было необходимо!
Конечно, Тара и не ждала от него никакой благодарности, однако в тот последний вечер в замке ей показалось, что она попросту неприятна ему. Неприятна почти так же, как в день ее самого первого появления с мистером Фолкерком, когда в комнате их ждали Килдонноны, дабы наблюдать процедуру бракосочетания герцога с какой-то там замухрышкой из лондонского приюта.
Порою ночами она просыпалась и, вслушиваясь в необычную после приютских ночей с детским плачем и всхлипами тишину эдинбургского дома, вспоминала, как лежала рядом с герцогом на кровати и массировала ему голову, снимая боль.
Тогда в нем не было ничего величественного и пугающего: герцог казался ей маленьким мальчиком, который нуждался в ее заботе и помощи, как дети в приюте, тесно жавшиеся к ней и, согретые ее теплом, засыпавшие в ее нежных и одновременно крепких объятиях.
Сейчас, глядя на себя в зеркало, Тара подумала: что бы сказал герцог, если бы увидел ее вот такой, невероятно преобразившейся, непохожей сама на себя? Интересно, показалась бы она ему привлекательной?
Впрочем, все это пустое, одернула себя Тара: для герцога она навсегда останется той несчастной сиротой из приюта, которую он использовал в качестве инструмента своего мщения ненавистному ему клану Килдоннонов.
— Конечно же, герцог тоже приедет на празднества в Эдинбург? — наперебой спрашивали ее родственники.
— Если только будет хорошо себя чувствовать, — уклончиво отвечала она, не желая углублять болезненную для нее тему.
— Что, герцог болен? — в тревоге, может быть, показной, спрашивали ее, заинтригованные их непонятной разлукой в первые недели брака: не кроется ли здесь какая-то тайна?
— Не так чтобы болен… Маленький несчастный случай. Ерунда. — Она старалась быть естественной и лаконичной. — Сущие мелочи. Оступился, слегка повредил ногу. Пустяк. Особенно для мужчины! — Тут леди Тара Аркрейг непринужденно смеялась, всем своим видом изображая незначительность того, что произошло с ее мужем, герцогом Аркрейгским. И смех ее напоминал журчанье ручья. — Но я надеюсь, разумеется, что он успеет выздороветь и присоединится ко мне в дни самых главных торжеств.
Во всех этих и подобных им диалогах, где надо было ловчить и увертываться, она с успехом освоила искусство избегать щекотливых тем и беседовать так, что это приближало ее умение к умению дипломата — не сказав сути, создать убедительное впечатление. Наверняка это вызвало бы одобрение ее отца, думала Тара, когда особенно уставала от этого беспечно-дипломатического щебетания.
— Твоя мать, должно быть, была очень красивой, — наперебой трещали вокруг нее кузены с кузинами. — А мы-то всегда удивлялись, почему это Чарльз всё не женится? Вокруг полно красоток, готовых принять его предложение, если бы он его сделал! Но он всю жизнь оставался верен своей первой любви. И теперь мы понимаем почему…
«Как же это чудесно, когда тебя так любят просто за то, что ты есть…» — думала про себя Тара, сидя на полосатом диванчике, обитом персидский тканью в полоску; из таких же полосатых персидских или турецких тканей начали шить и одежду для дома: халаты, шлафроки. Тара сидела на диванчике, вертя носком туфельки.
Хотя она была окружена семейным вниманием и чувства к своим новым родственникам испытывала в душе самые теплые, в ее собственной жизни ей не хватало такой любви, какую питали друг к другу ее родители.
«Моей маме хватило мужества, — размышляла Тара, — в душе отвергнуть кровную вражду между кланами. Для нее не существовало других мужчин, кроме моего отца. Он один главенствовал в ее сердце. Для нее он был прекраснее всех, и каждый день, прожитый без него, был для нее пустым днем. И она готова была пожертвовать ради него всем: деспотическими законами семьи и клана, своим собственным благополучием. Останься она жива, все могло бы пойти совершенно иначе в жизни Килдоннонов и Мак-Крейгов, как и в жизни других враждующих кланов Шотландии».
Но колесо того экипажа, ставшего причиной маминой смерти, стало колесом фортуны, положившим начало целой цепочке событий, завершением которых стал брак ее, Тары, с герцогом.
«Я просто счастливица, необыкновенная счастливица, — в который раз думала про себя Тара, вспоминая приютских детей — и тех, кто уже покинул это печальное заведение, и кому еще предстояло встретиться с жизнью за пределами его тошнотворно-облезлых стен. — Ведь меня могли отдать в услужение какому-нибудь жестокому хозяину. Или я могла и впредь оставаться в приюте, пока не умерла бы там от голода и непосильной работы…»
