— светловолосый, с португальскими глазами и упрямым подбородком, который точно был от отца. На нём была длинная рубашка, чуть великовата, рукава закатаны, и весь он был из утренней жизни: тёплый, взъерошенный, счастливый.
— Ты опять не оделся, — сказала Екатерина с тем самым тоном, где строгость была только формой заботы.
Мальчик широко улыбнулся, не чувствуя вины ни на грамм.
— Потому что я спешил! — заявил он, как будто это всё объясняло. — Папа сказал, что сегодня будут лошади! И что ты должна посмотреть!
Екатерина приподнялась на локте, и ребёнок тут же полез на кровать, обнимая её за шею с такой силой, будто боялся потерять.
И в этом объятии было всё: то, чего у неё не было в Англии, то, что невозможно было купить ни приданым, ни титулом, ни печатью Совета.
Екатерина прикрыла глаза и позволила себе вдохнуть запах его волос — чуть сладкий, чуть солёный, пахнущий солнцем и молоком.
— Meu pequeno leão… — прошептала она и тут же перевела, потому что привычка переводить стала частью её мира, как дыхание:
«Мой маленький лев…»
— Я не маленький! — возмутился он сразу, отстраняясь и глядя на неё с серьёзностью взрослого. — Я уже большой. Я умею считать до ста.
— И всё равно маленький, — спокойно сказала Екатерина. — Потому что я тебя родила, и это даёт мне право на вечную «маленькость».
Он фыркнул, но тут же снова улыбнулся — так, как улыбаются дети, которые уверены в любви, как в законе природы.
— А ты сегодня будешь красивая? — спросил он вдруг, неожиданно смутившись.
Екатерина рассмеялась.
— Я всегда красивая, — сказала она с сухой уверенностью женщины, которая слишком долго жила под чужими взглядами и однажды решила: хватит.
Мальчик захихикал и спрыгнул с кровати.
— Тогда я пошёл! — объявил он. — Папа ждёт!
Он выбежал, и в комнате снова стало тихо. Екатерина опустила голову на подушку и на секунду просто лежала, слушая дом: шаги где-то внизу, звон посуды, голоса слуг — теперь уже не придворных, а домашних. Она знала каждого по имени. Здесь никто не был «функцией». Здесь люди были людьми.
Она встала, накинула лёгкую накидку и подошла к зеркалу — единственному в комнате. Не для тщеславия. Для того, чтобы увидеть в себе женщину, которая перестала жить только по обязанности.
За десять лет она изменилась. Не резко, не внешне — хотя и внешне тоже: глаза стали мягче, морщинки у губ появились от смеха, а не от сдерживания. Но главное — изменился взгляд. Он больше не был настороженным. Он стал уверенным и спокойным.
Внизу пахло кофе и тёплым хлебом. На кухне кто-то смеялся, и смех этот был не служебный — настоящий.
Екатерина спустилась в столовую. На большом столе уже стояли тарелки: сыр, оливки, апельсины, хлеб, мёд. Кувшин с водой — кипячёной, конечно же, потому что привычки, которые спасали жизни, становились навсегда.
У окна сидел Мануэл. Он читал письмо, держа его так, словно письмо было живым существом, которое может укусить. Он поднял голову и увидел Екатерину — и его лицо мгновенно изменилось: строгие линии размягчились, взгляд стал тёплым.
— Bom dia, minha regente… — сказал он с лёгкой, почти домашней насмешкой и тут же перевёл сам, чтобы не оставлять в воздухе сладкого пафоса:
«Доброе утро, моя регентша».
— Не начинай, — ответила Екатерина, но улыбнулась. — Я десять лет как перестала быть «твоей регентшей». Я твоя жена, и это куда опаснее.
Мануэл рассмеялся, откинувшись на спинку стула.
— Я боюсь, — сказал он с очень серьёзным лицом, и от этого было ещё смешнее. — Eu tenho medo. — «Я боюсь».
Екатерина подошла, наклонилась и поцеловала его — коротко, мягко, но так, что в этом поцелуе было больше смысла, чем в любой клятве.
Это была та чувственность, которую она когда-то боялась: не вспышка, не страсть напоказ, а привычная близость, вплетённая в утро, как запах хлеба.
Мануэл поймал её за запястье и задержал на секунду, не отпуская.
— Ты хорошо спала? — спросил он уже без игры.
Екатерина провела пальцами по его ладони — медленно, почти лениво.
— Я сплю хорошо, когда знаю, что ты рядом, — сказала она просто. — И когда не надо спасать королевство каждую ночь.
Он усмехнулся.
— Королевство всё равно приходит, — заметил он и постучал пальцем по письму. — Видишь? Оно как соседка. Всегда знает, когда ты занята.
Екатерина села напротив и посмотрела на печать.
— Совет? — спросила она.
— Не совсем, — ответил Мануэл. — Один из тех, кто раньше был «против». Теперь просит совета. Ему нужно, чтобы ты помогла организовать поставки воды в два городка дальше по побережью. Там снова лихорадка.
Екатерина выдохнула. Внутри не поднялась ярость. Раньше поднялась бы. Раньше она бы почувствовала: «меня снова используют». А теперь она чувствовала другое: «меня признают».
Она взяла письмо, прочитала и положила обратно.
— Скажи, что я приеду через неделю, — сказала она спокойно. — Но приеду не как «власть». А как человек, который знает, что делать. И пусть они заранее найдут женщин, которые будут вести записи.
Мануэл кивнул.
— Я так и думал.
Екатерина отпила кофе и на секунду прикрыла глаза. Горечь и тепло разлились по языку. В этом вкусе было что-то символическое: счастье редко бывает сладким без примеси горечи. Но горечь не делала его хуже. Она делала его настоящим.
— Мам! — снова раздалось из коридора. — Мам, иди!
Екатерина улыбнулась и поднялась.
Во дворе был шум. Лошади фыркали, скребли копытами, воздух пах сеном и свежей землёй. У ворот стоял маленький всадник — точнее, будущий всадник: мальчик уже сидел на пони, держал поводья слишком серьёзно и смотрел на мать так, будто сейчас сдаёт экзамен.
Мануэл стоял рядом, придерживая повод.
— Он упрямый, — тихо сказал Мануэл, не отрывая взгляда от сына. — Весь в тебя.
— Не льсти мне, — ответила Екатерина. — Это твоя заслуга. Я упрямство продаю чайными ложками, а ты его выращиваешь как виноград.
Мануэл усмехнулся.
— Ele quer impressionar você. — сказал он и перевёл:
«Он хочет произвести на тебя впечатление».
Екатерина подошла ближе. Мальчик напрягся, выпрямил спину.
— Я могу сам, — сказал он быстро. — Я не упаду.
Екатерина подняла руку и поправила ему ворот рубашки.
— Ты можешь всё, — сказала она. — Но ты не обязан всё делать один. Это разные вещи.
Он моргнул, будто не сразу понял, а потом кивнул — серьёзно, взрослее, чем хотелось бы.
— Ладно, — согласился он. — Но я всё равно поеду.
— Конечно, поедешь, — ответила Екатерина и улыбнулась. — Потому что ты мой маленький лев.
— Я большой! — снова возмутился он, но уже с удовольствием.
Мануэл помог
