улицу перехожу, хуже люди — я же не здороваюсь. Одна моя приятельница по Институту живописи и ваяния имени Репина увидела меня, Алеша, говорит, и еще пару раз, Алеша, Алеша, а я согнувшись стою, разглядываю чудесную латунную грязную гайку, не беру с земли, как гриб иногда не срывают, любуясь. Потом «сорвал» эту грязную гайку, разогнулся, батюшки, Светка, красивая такая, обалдеть можно, элегантная, в огромной шляпе с полями… Я ее чмокнул и на радостях говорю: «Смотри что!» — И бах ей в руку эту грязную гайку, а она, Света то есть, в ажурных перчатках до локтя, баронесса, да и только. Я тоже, Егор, вечно гляжу под ноги, на запчасти.
Да-а, я иногда могу что-то сморозить. Кое-что. Я спросил у него:
— А ваша жена красивая?
Он долго молчал. Положил обе руки мне на плечи, но в глаза, слава богу, не заглянул.
— Если я скажу «красивая» и мы оба поймем это одинаково, то кому польза от такой объективной красоты? Понял?
— Вряд ли.
— Для меня она — красивая.
— A-а, это я понимаю. То есть, она вам нравится, и это…
— И это и есть красота, та красота, на которую я сам способен. Понял?
— Ну, как бы улавливаю. А вы для нее красивый, хотя вы и на самом деле, — я вдруг задохнулся почему-то, — вы и на самом деле красивый!
Вдруг он говорит:
— А кто тебе сказал, что я для нее красивый? Кто тебе это, собственно, сказал? Не очень-то это и так… — Последние слова он договаривал на ходу, быстро идя к своему станочку. Он тут же врубил его, заглушая все шумом, а потом и звуком обрабатываемого металла. В ушах у меня просто скребло. Что-то не то, что-то явно не то я сделал. Как же это я мог?! Нет, нет, конечно, скорее всего ничего не выйдет, так это, одни фантазии, но надо постараться достать ему этот лавсан, раз он так ему нравится.
— Дядь Леш, — сказал я ему громко, подойдя. Стружка от дюраля летела с визгом. — Дядь Леш, давайте заготовки, надфиль, я пройдусь надфилечком по плоскостям, шкурка есть?
— Есть. Возьмем среднюю и мелкую. Вот она, на полу. Рядом, правее, в ящике надфили, там же и напильник крупный. Только возьми серый напильник, а не черный.
— Почему.
— Так лучше. Потом объясню. Ты в ПТУ собираешься или в девятый?
— Не знаю. Не знаю еще. Эта шкурка? Еще не решил, время есть. Ага, вот он, серый напильник. Я в ПТУ очень даже не против, не знаю, как мои, как мама…
— А что мама? Резко против?
— Не знаю. Допустить можно.
И в этот момент совершенно внезапно, как фотовспышка, прыгнула мне в голову мысль: а ведь сегодня мне обещала позвонить Региша. Как я мог это забыть, как? Нет, это не я забыл, это что-то во мне забыло, настолько я был ошарашен ее «мне хорошо с тобой» и тем, что одновременно она ушла.
23
Но на следующий день Региша позвонила. Более того, она звонила и в обещанный день, но именно тогда, когда я был у дяди Алеши.
— Я обещала тебе сообщить телефон, и я звонила, — сказала она.
— Извини. Время мы не назвали, да? А мне надо было уйти строить катамаран. Я весь вечер строил катамаран.
— Запоминай телефон. Или запишешь? Это насчет лавсана.
— Запишу, — сказал я.
Я записал телефон. Потом была пауза — целая вечность.
— Вот, собственно, и все, — сказала она.
Тогда я выдавил из себя (молчать нельзя, а сказать, спросить, вдруг она скажет «нет», вот я и выдавил из себя):
— Поехали в яхт-клуб?
Наверное, я был в тот момент, как маленький росточек в пустыне, или там в полупустыне: еще немного пекла — и я погибну, хоть капля дождя (вам с сиропом или без?) — и я оживу.
— Попозже. Поедем.
Это был какой-то тропический ливень с сиропом — душа у меня засветилась, запрыгала, затрепетала, я даже не расслышал время, которое она мне назвала, услышал только, вернее, сообразил, что услышал, что она говорит о времени, и переспросил, во сколько мы встречаемся. Она сказала, повторила, «привет», добавила она и повесила трубку. «А где? — подумал я. — Где мы встречаемся? Что, просто у ее парадной, или она говорила, где именно, а я тоже прослушал?» Я решил, что если я выйду из дому минут за десять до встречи и буду ждать у ее парадной, то скорее всего не пропущу ее, и успокоился. Относительно, конечно. Относительно того успокоился, что не пропущу Регишу. А в остальном я напоминал деревце, листья которого трепетали на ветру, но на таком хорошем ветру, теплом, с холодными, правда, струйками.
А в школе в этот день происходило, вернее, произошло не пойми что.
— Милые мои, — сказала наша нежнейшая Алла Георгиевна на классном собрании, — скоро конец учебного года, а у нас по плану еще два культурных мероприятия. Записали мы их в план давно, а разработок никаких не сделали. Надо назначить дни и ответственных.
Все завопили, как на охоте дикари, и могло сложиться впечатление, что все безумно хотят быть ответственными, на самом деле, все было, я бы сказал, несколько наоборот.
— Тихо! Тише! Ну пожалуйста, — говорила Алла Георгиевна. На нее нельзя было смотреть без сострадания. Неужели она за столько лет не привыкла к тому, что по крайней мере в нашем классе все очень любят повопить. — Дети! («Дети» — это ее любимое слово.) Дети, миленькие мои, ну не шумите же!
И именно ей, с ее ангельским характером, мы всегда уступали, хотя замолчать в этом случае было бы элементарной вежливостью при любом другом педагоге. Наша Аллушка, благодарно улыбаясь, сказала:
— Вот. Умницы. Итак, надо провести два вечера в нашем классе, два культурных вечера. Первый: «Любимые места Пушкина в Петербурге». И второй: «Диско — танец, диско — упражнение, полезное для здоровья, основа аэробики».
— Один, — сказал Юлик Саркисян.
— Что «один», Юля? — спросила Алла Георгиевна.
— Надо сделать один нормальный вечер из двух частей.
Ну, шум начался, конечно.
— Тихо! Тише!
— Вечно, Юль, ты со своими странностями.
— Позвольте объясниться. — Это Юлик. — Никаких странностей. Все логично, что характерно. В конце концов нет-нет, а мероприятия срываются. Обидно будет, если одно из них сорвется. А так риск уменьшается вдвое.
— Юлик, кисонька, — это кто-то из наших умниц девочек из задних рядов, — риск вдвое меньше, но тогда полетят оба мероприятия сразу.
— Попался, Юля, — сказала Рита Шепель.
— И ничего он не попался, — сказал я. —
