Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

сельского. На фотографиях – сплошь четкие линии и углы, небоскребы, например башни Петронас в Малайзии, а рядом висели фото самых высоких в мире деревьев – секвой в Калифорнии и гималайских кипарисов в Тибете – и крупные планы металла небоскребов и коры деревьев. В углу зала стояла женщина в невероятно узких джинсах и фиолетовом бархатном жакете, с ней чокался пивом мужчина с кустистыми бровями и вытянутыми ушами.

– О боже, – прошептала Энджи. – Это Андрес Серрано.

– Кто?

– Андрес Серрано. Фотограф. Piss Christ[7] – это его работа. Та, вокруг которой было столько шума.

Мгновение Джулиан выглядел озадаченным, а потом засмеялся.

– Ну, судя по названию, это вполне понятно. Матери об этом лучше не рассказывай. Уверен, она оскорбится.

– Энджи! – раздалось у них за спиной: Идара, с бокалом шампанского в одной руке и клатчем в другой. Рядом стоял ее муж Джейми, ростом на пятнадцать сантиметров ниже Идары, зато волосы у него были на столько же длиннее, почти до середины спины.

– Тебе, должно быть, нравится выставка.

Энджи кивнула.

– Так и есть. – Ее переполняло воодушевление, и она вдохновилась настолько, чтобы провести все выходные за работой над новой картиной.

Идара знала, что они поссорились, но не показала этого и кивнула Джулиану.

– Как у тебя на работе?

– Да, как там преступники? – спросил Джейми.

Идара и Энджи заулыбались. Джейми обожал поддразнивать Джулиана, а тот почти всегда заглатывал приманку и готов был защищать своих клиентов не только в суде, но и в обществе.

– Они пока не преступники, Джейми. Не забывай о презумпции невиновности.

Джейми глотнул шампанского.

– Ты всегда так говоришь.

– Ты меня вечно поддеваешь, но, знаешь, и Джон Адамс, и Авраам Линкольн в свое время работали адвокатами. А право на адвоката гарантируется шестой поправкой, потому что отцы-основатели считали важным не сажать за решетку всех обвиняемых поголовно. Людям должен быть обеспечен справедливый суд, справедливые сроки, справедливое отношение в целом. Без хорошего адвоката это невозможно.

Энджи чуть отступила от них. Эти подколы она уже слышала.

– Он всегда так серьезно это воспринимает, да? – спросила Идара.

Энджи кивнула в сторону следующего зала и двинулась туда.

– Это для него важно. Он считает, что делает для мира что-то хорошее.

Дома Джулиан постоянно говорил об этом. Однажды она спросила, откуда такая одержимость, и он ответил, что из-за Дианы, но при чем тут это, ведь она погибла из-за несчастного случая? Они ведь не сделали ничего криминального, они просто за ней недосмотрели. На мгновение у него будто сдавило горло, но потом он повторил то, что она только что сказала Идаре: так он делает для мира что-то хорошее. Она слушала его рассуждения, ходила с ним на протесты против ужасающих условий содержания в тюрьме Райкерс-Айленд и на ужины с его коллегами, слушая, как они жалуются на злоупотребления со стороны прокуроров. Ей нравилось, что Джулиан горит своим делом, и она разделяла его взгляды, но предполагалось, что сегодняшний вечер – для нее.

Они с Идарой остановились у затемненной фотографии: на первый взгляд казалось, что на ней изображены какие-то исчезающие линии. Вокруг бурлили разговоры, в том числе о соблазнительных суммах, которые галереи по всему городу выручают в последнее время за фотографии, и их Энджи старалась игнорировать. Да, она любит искусство, но на выставках ее иногда одолевали сомнения. Значимо ли ее искусство так же, как эта работа? Ее картины – не высказывания на политические и социальные темы, не инсталляции, представляющие собой громкое заявление, и не фотографии типа Piss Christ, которые провоцируют нападки политиков. Иногда, ища в собственных работах смысл, она вспоминала, как писала в школе сочинения по Шекспиру. Что такого она может сказать, чего до нее не говорили? Будут ли когда-нибудь ее картины иметь значение для кого-то еще? И если у нее не получится зарабатывать продажей своих работ, как ей тогда продолжать писать?

– Вообще-то, – сказала Идара, – я хотела поговорить с тобой еще кое о чем.

– Это не линии, а тополя, – сказала Энджи, не слыша Идару. Фото было снято в густой роще ночью. Должно быть, в полнолуние, потому что сверху лился яркий лунный свет, но фотограф выставил экспозицию так, что тополя стояли будто бы в тени, и издалека было не понять, линии это или стволы деревьев. Проглядывающее меж них пустое пространство манило к себе: в нем растворялось небо и другие деревья вдалеке. В фотографии совершенно не ощущался масштаб, невозможно было сказать, где она снята – на крутом склоне или в долине, – потому что видны были только бесконечные стволы. Энджи почувствовала укол тоски по дому, чего не испытывала с тех пор, как уехала в колледж, и закрыла глаза.

– Фото великолепное, – согласилась Идара. – Слушай, Энджи, у меня отличные новости. Утром звонил Хоббс. Он наконец готов сделать выставку многообещающих молодых художников, как я предлагала. Он хочет назвать ее «Тридцать до тридцати». Это событие.

Энджи, не дыша, открыла глаза. Это действительно событие. Хоббс, основной владелец галереи и партнер Идары, обычно боялся всего нового. Он словно артефакт из другой эпохи, который так сильно противился переменам, что, не повстречай он Идару, угробил бы собственную галерею. Его внешность и голос полностью соответствовали фамилии: Хоббс был дородным, приземистым британцем. В любую погоду и на любые встречи он носил исключительно костюмы, настолько в нем укоренилась привычка соблюдать формальности. Энджи боялась сказать хоть что-нибудь, боялась надеяться.

Идара улыбнулась.

– Он хочет взять одну твою картину.

Энджи чуть не раздавила свой бокал голыми руками.

– Господи.

– Господь тут ни при чем. У тебя сильные работы. – Идара обняла Энджи. – Я тобой горжусь.

– Можно рассказать Джулиану?

– Можно. Мы объявим о выставке на следующей неделе, так что все и так скоро узнают.

Они вернулись к Джулиану и Джейми, которые стояли недалеко от входа у бесплатного бара. Джейми яростно жестикулировал, а Джулиан смеялся. Оба держали по стакану виски; Джулиан почти осушил свой. Энджи была слишком взволнована, чтобы гадать, какая это по счету порция; она вырвала у него стакан, залпом опрокинула оставшееся виски и выпалила новость.

На следующее утро, когда они с Джулианом выпили кофе, Энджи позвонила родителям. Придя домой, они с Джулианом отпраздновали новость, распив бутылку сладкого шампанского, которую купили в магазине около станции метро. Какой бы оно ни было марки, голова у Энджи болела, поэтому, слушая гудки на другом конце провода, она выпила две таблетки парацетамола и протянула пластиковую баночку Джулиану. Тот покачал головой и вытянулся на диване с рабочими бумагами.

– Папа? Это я, – сказала Энджи. Такие важные новости у нее были впервые – знак, что она может состояться