— Наконец-то пришел кто-то, мы уже боялись, что ее совсем забыли. Вы тоже ее внук?
Странно, как это меня могли принять за ее внука.
— Нет, я родственник совсем дальний… Габриэль Ардити навещал ее?
— Да, но вот уже несколько месяцев, как он не дает о себе знать.
— Каково ее состояние? До сих пор не пришла в себя?
— До сих пор, но, по-моему, есть улучшение. Пойдемте со мной, посмотрите, как ее кормят…
И она взяла меня под руку, проводила в одну из палат и подвела к ее кровати.
Итак, она все-таки существует, эта бабушка. Завернута в белое, похожа на большой шар. Сидит в своей кровати и смотрит вокруг диким взглядом. У нее длинные, еще темные волосы, они разбросаны по плечам, на шее повязана большая салфетка, и низкорослая медсестра с очень темной кожей, наверно кочинская[20] еврейка из соседнего поселка репатриантов, терпеливо кормит ее с ложки сероватой кашей, похожей на замазку.
Кормить ее было нелегко, она, как видно, не понимала вообще, что ее кормят, и время от времени вдруг отворачивала свое лицо в сторону, как бы разыскивая что-то в окне или на потолке. Иногда она выплевывала пищу, и сероватая жижа размазывалась по ее подбородку. Приходилось тряпочкой осторожно вытирать ее. Что-то горестное было в ее пустых глазах, непрестанно бегающих по палате и останавливающихся иногда на каком-нибудь случайном предмете.
Несколько старух, находившихся в комнате, встали со своих кроватей и подошли к нам, окружили тесным кольцом, глядя на нас с любопытством.
— Каждое кормление занимает почти час, — сказала заведующая с улыбкой.
Я смотрел на нее как загипнотизированный.
— Сколько ей лет? — вдруг спросил я, совсем забыв, что представился как родственник.
— Я уверена, что вы не знаете… даже если вы и родственник… угадайте…
Я стал бормотать что-то.
— Вы не поверите… но мы видели ее метрику еще со времен Османской империи. Она родилась в тысяча восемьсот восемьдесят первом году. Восемьдесят первом. А теперь сосчитайте сами — ей девяносто три года. Ну не чудо ли? Тысяча восемьсот восемьдесят первый… Вы ведь хоть немного знаете историю? Билуим[21] прибыли тогда в страну… Ховевей Цион[22]… начало сионизма… Я уже не говорю о мировой истории. Она просто сокровище… Может быть, она скрывала от вас свой возраст? А волосы у нее до сих пор черные… кожа гладкая… совсем не морщинистая… чудеса… правду сказать. Ведь мы работаем в больнице для стариков, и ни разу не было у нас такой старухи…
Заведующая подошла к ней, вынула из ее волос маленький гребешок и начала расчесывать ей волосы, поглаживает по щекам, слегка пощипывает их. Старуха не смотрит на нее, ничего не чувствует, глаза прикованы к окну.
— Я говорю вам, если бы она не потеряла память, то могла бы жить еще много лет… А может, и наоборот, именно потому, что она потеряла память, проживет еще много лет. Подойдите поближе, не бойтесь, может быть, она узнает вас. Может быть, что-то в вас заставит ее очнуться.
— Вы еще надеетесь?
— Конечно. Ведь в ней все время происходят изменения. Вам незаметно, но я наблюдаю за ней постоянно и вижу, как она раскрывается. Год назад, когда ее привезли сюда, она была похожа на растение. Что растение? Куда хуже… камень… большой безмолвный камень. Но постепенно в ней что-то изменилось. Она стала двигаться, как растение или примитивное животное, что ли. В последние месяцы произошел прямо переворот. Вы улыбаетесь? Вам, конечно, трудно понять, но она снова превращается в человека, у нее человеческие движения, и глаза ее приобрели выражение. Она еще не говорит, но уже мыслит, произносит первые слоги. Однажды ночью она даже попыталась убежать, мы нашли ее на близлежащей плантации. У нас есть еще надежда. Это вы, родственники, потеряли ее. Этот господин Ардити, пропавший внук…
Я нерешительно подошел поближе к кровати, и тогда старуха вдруг повернула голову и посмотрела на меня, жмурит глаза, будто вспоминает что-то. Из угла ее рта, в котором еще застряла каша, медленно потекли две тонкие струйки.
— Нет, она не может узнать меня… я дальний родственник… она не видела меня много лет…
— И все-таки вы пришли навестить ее… очень хорошо с вашей стороны…
Старуха просто не сводила с меня глаз, уставилась на меня и смотрит, какие-то странные звуки стали исходить из нее.
— Борода… борода… — вдруг закричала старуха с воодушевлением — борода напомнила ей о чем-то.
Руки бабушки дрожали, что-то взволновало ее, она не отводила глаз от моей бороды, как будто хотела ухватиться за нее.
Я оробел и начал пятиться назад, испугался, что сейчас память вернется к ней и я влипну.
Темнокожая сестра вытерла струйки каши, медленно стекавшие из ее рта.
— Вы делаете тут великое дело.
— Я рада, что вы оценили это. — Лицо заведующей просияло. — Может быть, хотите немного посмотреть нашу больницу… другие отделения… если располагаете временем?
Она, во всяком случае, располагала временем. И понимала важность того, что называется «налаживанием связей», — повела меня по палатам, показала стариков и старух, лежащих, играющих в карты, поглощающих второй завтрак. Она беседовала с ними, прикасалась к ним как к вещам, поправляла что-нибудь в их одежде, даже причесывала некоторых. А они улыбались ей немного испуганно. В то же время заведующая посвящала меня в проблемы своего учреждения. Говорила о том, что плата за стирку белья возросла, а правительство отпускает все меньше денег, попытка же привлечь пожертвования не удалась. Никто не хочет вкладывать деньги в больницу для хроников.
— Я готов… — сказал я вдруг уже у самого выхода.
— В каком смысле?
— Я готов пожертвовать немного денег для вашей больницы…
Она была поражена, покраснела вдруг, схватила меня за руку.
— Может, зайдем в мой кабинет?..
— Нет необходимости… я тороплюсь… но… — И, стоя у двери, я вынул кошелек и дал ей пять тысяч лир.
Она взяла деньги, немного колеблясь, но не могла скрыть своей радости, удивляясь такой большой сумме.
— Господин… господин… — бормотала она, — но что сделать на эти деньги? Может быть, у вас есть какое-нибудь определенное желание…
— Распоряжайтесь деньгами по своему усмотрению… может, купите игры для стариков… или какое-нибудь оборудование… Главное, я прошу, чтобы хорошо ухаживали за этой старухой, чтобы она не умерла…
— Ясно… конечно… ведь вы и сами видели…
— Я позвоню узнать, как она себя чувствует… и если кто-нибудь другой придет сюда, господин Ардити…
