пример с геологов. Люди жалуются на ненадежность науки: она якобы провозглашает сегодня законом то, что следующее поколение сочтет ошибкой и заменит новым, столь же недолговечным законом. Но это обвинение несправедливо и отчасти неверно. Смена научных мнений – развитие, поступательное движение, а не разрушение. Закон, когда-то мнившийся безусловно верным, оказывается частным случаем какой-то более широкой закономерности или уточняется другим законом, открытым позднее; грубое приближение к истине вытесняется более тщательным и точным, а то, в свою очередь, ожидает дальнейшего усовершенствования. В некоторых областях еще не преодолена та стадия исследования, когда подвергаются проверке гипотезы, которые вскоре будут отброшены как неудовлетворительные; а в других областях уже выявлено достоверное и почти неизменное ядро знания. Делались также попытки в корне обесценить научный труд тем соображением, что, будучи привязано к условиям нашей собственной организации, научное познание способно дать лишь субъективные результаты, тогда как фактическая природа внешних качеств остается для нас недоступной. При этом упускают из вида ряд обстоятельств, важных для понимания научной работы: что наша организация, то есть наш психический аппарат, сложилась как раз в ходе усилий, направленных на познание внешнего мира, а потому в ней должно непременно наличествовать какое-то соответствие этой цели; что она сама есть составная часть того мироздания, которое мы исследуем, и отлично приспособлена для такого исследования; что мы полностью очертим весь круг задач науки, если ограничим функцию последней предоставлением сведений о том, каким должен выглядеть мир с учетом своеобразия нашей организации; что конечные результаты науки – как раз ввиду способа их получения – обусловлены не только нашей организацией, но также и тем, что воздействует на эту организацию; наконец, что вопрос о том, как устроен мир, без учета нашего воспринимающего психического аппарата, есть пустая абстракция, лишенная всякой практической ценности.
Нет, наша наука не иллюзия. Но будет иллюзией верить, будто мы еще откуда-то можем получить то, что она неспособна нам дать.
Фетишизм[93] (1927)
На протяжении нескольких последних лет мне выпадала возможность аналитически изучить пациентов-мужчин, у которых в выборе любовного объекта преобладал фетиш. Не следует думать, будто эти люди искали анализа из-за своего фетиша. Ведь фетиш, пусть он, без сомнения, признается его приверженцами как аномалия, все же редко воспринимается как симптом болезни, отягощенной страданиями. Обыкновенно такие люди вполне довольны им и даже хвалят его за то, что он облегчает их эротическую жизнь. Поэтому, как правило, фетиш предстает в анализе как своего рода второстепенная находка.
По понятным причинам подробности этих случаев надлежит скрывать от публики; посему я не смогу показать, как случайные обстоятельства способствуют выбору фетиша. Наиболее примечательным показался мне случай, когда один молодой человек возвел в достоинство фетиша «блеск на носу». Удивительное объяснение заключалось в том факте, что пациент вырос в английской детской, но позже попал в Германию, где почти полностью забыл родной язык. Фетиш, зародившийся на заре его детства, нужно толковать по-английски, а не по-немецки. «Блеск на носу» – это на самом деле «взгляд на нос»[94]. То есть нос был фетишем, и сам пациент наделял его по собственному желанию блеском, незримым для других.
В каждом случае смысл и назначение фетиша при анализе оказывались одними и теми же, раскрывались столь естественно и казались мне столь убедительными, что мне хочется распространить свое толкование на все без исключения случаи фетишизма. Заявляя, что фетиш заменяет собой пенис, я, конечно, кого-то разочарую; поэтому поспешу добавить, что это замена не какого-то отдельного, случайно взятого пениса, а вполне определенного, особого пениса, крайне важного в раннем детстве, но позднее утраченного. При нормальном развитии от него следовало бы отказаться, но фетиш как раз и призван предотвратить его исчезновение. Проще говоря, фетиш – это заменитель женского (материнского) пениса, в который когда-то верил маленький мальчик, не желающий – по известным нам причинам – отказываться от этой веры[95].
Значит, мальчик противится признанию того факта, что у женщин, как ему открылось, нет пениса. Это не может быть правдой: если женщина кастрирована, то и его собственному пенису угрожает опасность, против чего восстает та часть его нарциссизма, каковой Природа предусмотрительно снабдила этот специфический орган. В более зрелом возрасте взрослый человек, возможно, испытывает схожий страх, когда звучат возгласы, что престол и алтарь под угрозой, и следуют аналогичные нелогичные последствия. Если не ошибаюсь, Лафорг сказал бы в этом случае, что мальчик «скотомизирует» свое восприятие отсутствия у женщины пениса[96]. Употребление нового термина оправдано, когда он описывает новый факт или его выделяет, но тут дело обстоит иначе. Старейшее в нашей психоаналитической терминологии слово «вытеснение» вполне охватывает этот патологический процесс. Пожелай мы провести более четкое различие между судьбой представления и переменчивостью аффекта, сохранив слово «вытеснение» (Verdrängung) для последнего, то правильным немецким словом для судьбы представления было бы слово «отклонение» (Verleugnung). «Скотомизация» же кажется мне особенно неподходящим определением, так как подразумевается полное отрицание восприятия, как если бы некое зрительное впечатление попало на слепое пятно сетчатки. В ситуации, которую мы рассматриваем, очевидно, что восприятие, напротив, сохраняется и что предпринимаются целенаправленные действия для поддержания отрицания. Неверно думать, будто ребенок, понаблюдав за женщиной, останется в прежней уверенности, что у женщин есть фаллос. Он одновременно хранит эту веру и отвергает ее, достигая в конфликте между тяжестью нежелательного восприятия и силой встречного желания некоторого компромисса, который возможен лишь при господстве бессознательных законов мышления – первичных процессов. Да, в его понимании у женщин, несмотря ни на что, имеется пенис, – но уже не тот, каким был раньше. Нечто иное заняло его место, выступает своего рода заместителем и потому оказывается наследником того интереса, что был направлен на его предшественника. Вдобавок этот интерес необычайно возрастает, ибо страх перед кастрацией воздвигает себе памятник в создании этого заменителя. Кроме того, отвращение к настоящим женским гениталиям, непременная черта любого фетишиста, накладывает неизгладимое клеймо (stigma indélébile) имевшего место вытеснения. Теперь мы видим, что фетиш делает и чем подкрепляется. Он остается знаком победы над угрозой кастрации и защитой от нее; еще он не позволяет фетишисту превратиться в гомосексуалиста, наделяя женщин таким характером, благодаря которому она все-таки признается допустимым сексуальным объектом. В более зрелом возрасте фетишист приходит к выводу, что получает дополнительное преимущество от своего заменителя гениталий. Значение фетиша неизвестно другим людям, поэтому фетиш явлен данному индивиду, легко доступен, и от него нетрудно обрести желаемое сексуальное удовлетворение. Другим мужчинам приходится ухаживать и прилагать иные усилия, а фетишист добивается того
