быстро, но даже средний класс Аргентины (возможно, самый крупный в регионе к 1930 году) составлял от четверти до трети населения. Для Латинской Америки был более характерен средний класс Мексики: около 1 000 000 мексиканцев к 1900 году работали клерками в офисах, катались на велосипедах и слушали американскую музыку в стиле регтайм; остальную часть городского населения – еще около 300 000 – составлял небольшой рабочий класс: повара, прачки, сапожники, полицейские и т. д. Тем временем 8 000 000 сельских жителей, в основном представителей коренных народов, для которых вторая рубашка уже была роскошью, потели на залитой солнцем земле, производя все то, что страна продавала. Из-за прогресса их жизнь стала только тяжелее.
Появление железных дорог в Мексике принесло выгоду все тем же владельцам крупных поместий, поскольку стоимость недвижимости выросла. Оно же согнало крестьян с земли, позволив помещикам расширить свои владения, сделать безземельных крестьян своими работниками и снова умножить прибыли. Несмотря на официальную отмену общинной собственности в 1850-х, на протяжении 1860–1870‐х многим деревенским общинам удавалось сохранить свои земли. Но теперь повсюду, где разворачивались рельсы и открывали путь локомотивам, изрыгающим шипящий пар и дым, крестьянские деревни вынуждены были отдавать земли жадным владельцам асьенд, которые могли лишить их права выкупа или подкупить судью. Хотя в 1910 году Мексика все еще была преимущественно сельской страной, владели землей едва ли 3 % населения. Большинство деревенских мексиканцев жили и работали батраками на больших, а порой и по-настоящему огромных асьендах. Всего один яркий до крайности, но показательный пример: третью всей земли мексиканского штата Колима владели всего три семьи.
Коренные жители Анд в неоколониальный период тоже потеряли свои земли. Практически всем безземельным сельским жителям Латинской Америки, век за веком выращивавшим себе еду и удовлетворявшим почти все остальные потребности с помощью натурального хозяйства, теперь негде было сажать картофель, маниоку, кукурузу и бобы. По мере роста экспортной прибыли владельцы асьенд и плантаций приобретали все больше и больше земли. Покупая государственную землю, они выселяли семьи, которые жили там порой в течение нескольких поколений, но без оформленного по закону права собственности. Владельцы поместий заставляли рабочих трудиться усерднее, засеивать и обрабатывать все большие площади с прицелом на экспорт, и тем оставалось все меньше времени и места для выращивания собственной еды. Работникам часто платили слишком мало, и заработанного не хватало, чтобы прокормить семью. Сводя концы с концами, женщинам и детям, которые раньше оставались дома, готовили, чинили, ухаживали за цыплятами, садом и огородом, теперь приходилось тоже выходить в поле и работать под присмотром надзирателя. А чтобы получить возможность закабалить еще и тех, кто работе за гроши предпочитал вообще обходиться без платы, жаждущие рабочей силы землевладельцы добились принятия законов о «бродяжничестве». Таким образом, великий экспортный бум обогатил землевладельцев за счет сельской бедноты.
В Аргентине итальянские иммигранты демонстрировали чудеса в выращивании пшеницы, но лишь в исключительных случаях им удавалось приобрести собственную землю: зачем владельцам было ее продавать? Некоторые вернулись в Италию, но большинство уехали в города, прежде всего в Буэнос-Айрес. Шумные безродные гаучо тоже исчезли из пампы, когда ее преобразили проволочные заборы и новые английские породы крупного рогатого скота и овец. В 1876 году первый корабль-рефрижератор доставил в Европу аргентинскую говядину: торговля охлажденным мясом была гораздо более прибыльной, чем вяленым во времена, когда еще не было охлаждения. К 1900 рефрижераторные суда исчислялись сотнями.
В тропиках процветал кофе, создавая сразу несколько неоколониальных ландшафтов. После отмены рабства на темно-красных почвах Сан-Паулу его выращивали итальянские иммигранты, потому что освобожденные рабы не хотели иметь ничего общего с плантациями. И даже их привлечь к работе, которую недавно выполняли рабы, удалось лишь пойдя на уступки, например, разрешив рабочим выращивать собственный урожай между рядами кофейных кустов. Итальянские рабочие в Сан-Паулу не просто заставили экспортный бум работать на них, но и добились в этом необычайного успеха. И все же они, как и сельскохозяйственные рабочие-иммигранты в Аргентине, в конце концов переезжали в город.
Кроме тропического солнца и горного воздуха Колумбии и Венесуэлы, Центральной Америки и Карибского бассейна кофе охотно рос в Гватемале, Сальвадоре и на юге Мексики. Там коренные жители работали на плантациях, принадлежащих иностранцам, по большей части немцам. И кофе же способствовал росту сельского среднего класса в горных районах Колумбии, Коста-Рики и Пуэрто-Рико: плантации – всегда плохая новость для сельскохозяйственных рабочих, но кофе дает достойную прибыль и на семейных фермах. За кофе последовал табак, весьма деликатная культура, процветающая при мелкомасштабном производстве: он стал основой богатства мелких производителей Бразилии и Кубы.
Производство и добыча сахара, напротив, всегда были масштабными и индустриализированными, безжалостно деля общество на богатых и бедных. К концу XIX века промышленные монстры – огромные сверкающие сахарные заводы с высокими дымовыми трубами и собственными железнодорожными депо – высились левиафанами среди тростниковых полей северо-востока Бразилии, на перуанском побережье и в Карибском море. Владельцы сахарных заводов, как прежде бразильские сеньоры энженьо, полностью доминировали в сельской экономике по той же причине: для производства сахара решающее значение имеет немедленная переработка урожая. Заводы устанавливали цену, и у производителей не было иного выбора, кроме как платить ее. Полевые фабрики превратили резчиков тростника в промышленных рабочих. Их заработная плата была низкой, да и ту они получали только часть года, а другую проводили безработными – кубинцы называли это «мертвым временем». Горнодобывающая промышленность в Мексике, Перу, Боливии и Чили представляла собой такую же капиталоемкую деятельность влиятельных компаний, нанимавших тысячи рабочих за установленную низкую плату. Из-за высоких расходов кубинские заводы по переработке сахара, нефтяные скважины, перекачивающие нефть Мексики и Венесуэлы, глубокие шахты в высокогорье Анд, как правило, принадлежали иностранцам. Серро-де-Паско в Перу – огромный современный горнодобывающий комплекс американской медной корпорации – располагался на высоте 12 000 футов среди скопления крохотных земляных хижин, где жили горняки: по сути, это был Потоси XX века.
В тропических лесах Амазонии неоколониализм привел к каучуковой лихорадке. Млечный сок каучукового дерева использовался в основном в США для производства шин. Сборщики каучука жили изолированно вдоль речных берегов в глубине Амазонии. В Бразилии сборщиками были в основном переселенцы из сертан на северо-востоке. В колумбийской, эквадорской и перуанской частях бассейна Амазонки полуоседлых индейцев часто терроризировали, заставляя заниматься наемным трудом, нежеланным и совершенно им не нужным. Работники получали мизерную плату, которой едва хватало на оплату еды и простых бытовых вещей – и даже их приходилось покупать у компании-работодателя, чьи пароходы периодически привозили снаряжение и забирали каучук. Эта торговля приносила огромную
