Как уже подчеркивалось, творческое начало связано в эту эпоху именно со стремлением влиться в общий христианский поток культуры, присоединиться к числу угодников, праведников или по крайней мере истинных христиан во всем мире, занять там свое место. Поэтому новообращенные славяне пробуют себя сразу во всех сферах творчества. Замечательный пример подобного рода – Авраамий Смоленский, живший в конце XII – начале XIII вв. Его житие, написанное учеником Ефремом вскоре после смерти патрона, характеризует его как чрезвычайно разносторонне одаренного, творческого человека. В «Житии Авраамия Смоленского» особо подчеркивается, что он был «вельми книжен», знал сочинения Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, любил читать жития византийских и русских святых, в особенности Антония и Феодосия Печерских, некия «глубинныя книги», под которыми подразумеваются, возможно, апокрифические произведения; занимался перепиской книг. Кроме того, он был известным и любимым народом проповедником. Некоторые ученые приписывают его перу «Слово о небесных силах, чесо ради создан бысть человек» и одну из молитв. Но и это еще не все. Авраамий занимался и иконописанием: в житии называются две иконы, созданные им, – «Страшный суд втораго пришествия» и «Испытание воздушных мытарств».[341]
У подобных творцов переходного времени наличествует не только авторское самосознание, но и развитое личностное начало. Они не боятся «говорить от себя», рассуждая о священных вещах, смело берут на себя ответственность за те или иные прегрешения. Таковым, несомненно, был игумен Киево-Печерского монастыря Феодосий. В «Послании о неделе», адресованном князю Изяславу, Феодосий убеждает его «не резати в неделю», подчеркивая: «...но не от Святаго писанья реку, но от своею сердца» – и далее призывая «праздновати духовно», он все же разрешает князю есть мясо в среду и пятницу, беря сей грех на себя – «Бог мене ради простит тя».[342]
От осознанной обязанности держать ответ за свой труд (так же, как и за любой земной проступок или слово) появляются и идущие из византийских рукописей приписки составителей житий или сборников, а также переписчиков книг, указывающие имя (часто в уничижительной форме), даты начала и конца работы, а также просьбу к читателям исправить ошибки и не судить за них слишком строго. Тот же Ефрем, создатель «Жития Авраамия Смоленского», начал с самоуничижительной формулы послесловие к своему труду. Писец обоих «Изборников» для князя Святослава в 1073 г. и 1076 г. дьякон Иоанн в первом сборнике приписал: «А коньць вьсем книгам. Оже ти собе не любо, то того и другу не твори. В лето 6581 написа Иоанн диак изборьник сь великууму князю Святославу».[343] А во втором капитальном труде назвал себя «грешным», но подчеркнул, что собрал сей сборник из многих книг княжеской библиотеки: «Коньчяшя ся книгы сия рукою грешьнааго Иоана, избьрано из мьног книг княжих; идеже криво братие исправивше чьтете, благословите, а не кльнете...».[344] Условная для византийских книгописцев и писателей формула самоуничижения не была лишь риторической фигурой для русских авторов и писцов, воспринимавших свой труд именно как один из путей зарабатывания вечной жизни, «угождения Богу». Они называли себя с нескрываемым желанием маркироваться, отметиться, что проявлялось порой в намеренном подчеркивании своего имени. Так, писец «Остромирова Евангелия» диакон Григорий написал свое имя буквами, большими по размеру, чем остальной текст послесловия. Кроме того, он подчеркнул, что выполнил всю работу за очень короткий срок – всего 8 месяцев, что составляло, по всей видимости, предмет его профессиональной гордости. Вместо уничижительных эпитетов в свой адрес, он привел лишь слова апостола Павла – «благословите, а не кляните».[345] Кроме того, он дополнил скудные сведения о заказчике рукописи – посаднике Остромире (крестильное имя Иосиф), занимавшем этот важный пост в Новгороде Великом с 1054 по 1057 год.[346]
Имена летописцев, писателей, книжников, писцов, зодчих, живописцев, мастеров декоративно-прикладного искусства того времени часто известны именно потому, что они прямо называют себя. К примеру, новгородские мастера Братила и Коста, оставившие свои имена на церковных кратирах. Еще чаще их слава заставляет летописцев называть их. Порой к этим именам добавляются определения «великий» (Нестор о игумене Киево-Печерского монастыря Никоне), «словутьний», т. е. прославленный, знаменитый (о певце Митусе). Последний пример интересен с нескольких точек зрения. В Галицко-Волынской летописи между делом о борьбе за Галицкий престол в начале 1240-х гг. и о пленении слуг перемышльского епископа упомянут «словутьный певец Митуса»: «Словутьного певца Митусу, древле за гордость не восхотеста служити князю Данилу, раздраного, акы связаного приведоша».[347] И хотя исследователи до сих пор спорят, кем же был этот певец – придворным поэтом-писателем или церковным певчим,[348] обращает на себя внимание другое: кем бы он ни был, он позволил себе противиться воле князя, уважать себя и выбирать, кому и где «петь», о чем и свидетельствует летописное пояснение, – «за гордость не восхотеста служити князю Данилу», за что, кстати, и поплатился утратой дорогих одежд и униженным положением пленника.
Помимо уже упоминавшихся имен, назовем еще ряд: летописец поп Герман Воята, любивший писать от первого лица; иконописец Алимпий, о котором рассказывается в Киево-Печерском патерике; «мастер» Петр, сооружавший Георгиевский собор Юрьева монастыря под Новгородом; Стефан, Микула и Радко, участвовавшие в росписи новгородского Софийского собора; скульптор – «хытрец» – Авдий, создавший фигуры Спаса и Иоанна на порталах холмского храма Иоанна Златоуста; первый математик Кирик Новгородец, составивший «Учение о числах»; а также многие другие творцы, имена которых сохранила история.
Тот же антропоцентрический подход обнаруживается и в ктиторских сюжетах, широко распространенных в XI–XIII вв. как в монументальной живописи, так и в книжных миниатюрах, как в Киеве, так и в Новгороде – двух крупнейших художественных центрах Руси, а также и в других городах. Частично сохранилась композиция, изображающая семью Ярослава Мудрого на фреске киевской Софии. «Изборник 1073 г.» имеет миниатюру с изображением княжеской семьи Святослава, подносящих свои дары Христу, сидящему на троне. Трирская Псалтирь содержала фигуры князя Ярополка Ярославича, его жены Ирины и матери Гертруды рядом с миниатюрой, изображающей апостола Петра, и еще раз Ярополка и Ирину в сюжете «Христос во славе, венчающий Ярополка и Ирину». Портрет заказчика «видят» исследователи в росписях Спаса на Нередице, правда, одни считают, что изображен Ярослав Владимирович, при котором была возведена каменная церковь в 1198 г., а другие – князь, носивший христианское имя Иоанн (на что указывает запечатленная на фотографии, но уже не сохранившаяся часть надписи на фреске) и основавший первый деревянный храм Спаса на Нередице.[349] Список вотивных портретов дополняют две композиции последней трети XII в. из Кирилловской церкви в Киеве, роспись первой пол. – сер. XIII в. в приделе собора Спасо-Евфросиниевского монастыря в Полоцке, а также сохранившиеся в небольших фрагментах или утраченные, но известные по описаниям исследователей изображения из храмов Смоленска, Владимира и Пскова.
Ктитор как заказчик православного храма стремился таким образом приобщиться к «угождению Богу», внести лепту в свое будущее спасение. Примечательно, что особую ценность приобретали ктиторские храмы, посвященные первым русским святым князьям-мученикам Борису и Глебу. Культ почитания невинно убиенных братьев-мучеников сложился крайне быстро. Уже в начале XI в. был заказан храм в их честь в Вышгороде под Киевом, построенный «градоделателем» Миронегом, а спустя полстолетия его заново отстроил «старейшина огородников» Ждан. В 1072 г. Борис и Глеб были канонизированы. В конце XI в. строится с тем же посвящением церковь в Чернигове, в 1145 г. в Смядыни под Смоленском на месте убиения Глеба сооружается большой шестистолпный храм, позднее возникает целый ряд сооружений по всей стране. Борисоглебский собор в Кидекше, построенный при Юрии Долгоруком, стоит и поныне, хотя и в перестроенном виде и с большими утратами фресковой росписи. Тем не менее среди фрагментов фресок, сохранившихся в аркосолии северной стены, исследователи видят «портрет» княгини Евфросинии (жены Юрия Долгорукого, умершей в 1161 г.) и мученицы Марии, соименной одной из его невесток, жене сына Бориса, изображенных в райском саду. Это наводит на мысль, что, скорее всего, среди утраченных фресок были и ктиторские сюжеты с изображением Юрия Долгорукого, его сына Бориса и других членов княжеской семьи.
