— С очищения треть её убавится, из трёх гривенок чёрной еле-еле две гривенки красной меди выйдет. Да угля сожжёшь воз. Ладно, так медникам продадим, — махнул рукой Тучков.
На третий день после нашего возвращения из Устюжны в посаде внезапно зазвонили колокола. Я в этот момент находился в кремле и, услышав многоголосый звон, бросился одеваться. Пытаясь понять, пожар это или очередной бунт, выкатился во двор, навстречу торопливо идущему Афанасию.
— Княже, углицкая сотня с похода вернулась, — выдал мне причину переполоха Бакшеев.
Мне оставалось только ждать воинов у дворца, гадая, все ли вернулись живыми и здоровыми и кого из знакомых больше не доведётся увидеть.
Глава 32
К моему немалому облегчению, из северного похода вернулись целыми практически все. Погиб под Выборгом один из городовых дворян, да четверых привезли тяжелоранеными в волокушах.
Удачен оказался поход и на трофеи, мне в качестве государской доли достались воз мехов да шестеро полоняников, которых разместили среди дворовых слуг. Вернувшихся с войны бойцов вознаградили небольшим количеством серебра. Шестерым служившим в передовом ертоульном полку и особо отличившимся выдали по золотому и пригласили на торжественный ужин.
Среди званных на пир оказались мой старый телохранитель Андрей Козлов, угличский Гриша Отрепьев, Гушчепсе-Григорий да трое малознакомых мне дворян. За едой они делились впечатлениями от зимнего похода и посвящали меня в детали прошедшей кампании.
— Первую победу над свеями нам Бог даровал под самым градом Выборгом, — рассказывал Козлов. — Они в поле вышли наши полки встречать, да куда там. Резво ударили, немцы свейские в крепость побежали, едва на их плечах туда не ворвались. День потом постреляли в ворота из полкового наряда, да особого успеха не имели. Разорили посад со всей округой и тронулись далее. Полки московские на закат солнца по Гаменской дороге пошли, а охочие люди — донцы, новгородцы, да прочих северных городов сходные вои упросили воевод на север их, к Кореле, отпустить. Дошло наше войско чуть не до Каянского моря,[107] оттуда по всей земле загонами рассыпались и на обратном ходе все деревушки и городки, где крепостиц не было, запустошили, пожгли да в полон увели.
— Григорий-то Бесленев, новокрещён, чуть наместника Каянского не споймал, — доложил мне уже изрядно выпивший мёду Отрепьев. — Самый чуток их сторожке удача не далась.
— Что ж ты молчишь, — развернулся я к черкесу. — Расскажи о том.
— А-а, дело-то не сладилось, говорить не об чем, — махнул рукой горец.
После продолжительных уговоров немногословный Гушчепсе начал рассказ.
— Под Кабы-городом[108] наша малая сторожка ертоульного полка языка споймала. Служил среди нас ижорец, что вражий говор разумел. Порасспрашивал он взятого накрепко, тот и открыл окромя прочего, что наиглавнейший их воевода, наместник Фляминк самолично поутру аль с вечера поля и станы вражеские осматривает, для лучшего устройства битвы. Ну, мы между русским станом и свейским в роще засели. Подходили ночью вельми скрытно, коням морды и копыта холстом обкрутили, под хвосты татарские мешки подвязали, да следы замели. С восходом солнца в снег сами с лошадьми зарылись, токмо под вечер враг явился. Да не дал Тха удачи, ветер переменился, и свейские кони нас учуяли. Потому стрелы мы пускали не в упор, а за сорок шагов. Под воеводой свейским я вороного жеребца подстрелил, да не сразу тот пал, ещё с поприще пробежал. Ну и, знамо дело, с вражьего стана конники вышли своим подмогу оказать. Яз энтого Фляминка заарканил, а утащить не успел. Дворянин немецкий кожаную петлю разрубил да на меня бросился. С пистолей свей промахнулся, а на саблях мне счастье вышло. Пока схватка кончилась, враги своего воеводу уже уволокли да в меня палили вовсю. Так ни с чем в стан и вернулся, друга же станичные пару начальных свейских людишек до наших бояр притащили.
— Ну, уж ни с чем, — возразил черкесу Отрепьев. — Наместник Каянский, сказывали, и так хворал сильно, а как Григорий его на аркане покатал, так вовсе с лежанки не встаёт. Ну что до полонных воевод, то их на князя Володимера Долгорукого сменяли.
— В Эстляндской земле також за нашими полками удача военная осталась, — вставил своё слово один из угличских дворян. — До самой Колывани[109] татарские царевичи да русские воеводы полки водили.
— В первых днях февраля, егда войско к Новгороду пошло, пришли вои, что на Корелу ходили, чудесные скаски сказывали, уж не ведаю, правда сие иль нет, — продолжил рассказ Козлов.
Все присутствующие зашумели, обсуждая, верить ли вестям с северного берега Ладожского озера.
— Что казачки да новгородцы изгоном Корелу взяли, то взаправду верно, — высказал свою точку зрения телохранитель Андрей. — Многожды тому видоков есть. Ходил с донцами атаман молодой — Ондрей Корела, с тех мест родом, исчо в малых летах бился он там со свеями, совместно с прочими христьянами, в лесах жил, на них нападая. Так вот, Ондрей тот провёл рать окольными тропами, и свалились они на свейских немцев как снег на голову, те в земляной крепости укрепиться и оборужиться не успели, в скором бою их побили.
— Храбр атаман Корела да хитёр, но и лют преизрядно, — покачал головой один из вернувшихся с войны помещиков. — Почитай весь полон, тех, кто не православной веры, насмерть умучил с жёнками и детьми.
Находящийся на трапезе пленный татарчонок Байкильде, до этого жадно слушавший рассказы о походе, скривил лицо и презрительно бросил:
— Касап.
— Нет, не живодёр казак тот, — вступился за малознакомого атамана Гушчепсе. — Слыхал яз, в своём он праве, всю его семью свеи погубили.
Глядя со своей колокольни, черкес выходил полностью прав. В их горских обычаях, запретах и законах сам чёрт мог сломить ногу, но вот принцип «око за око, зуб за зуб» соблюдался свято.
— Ну, а опосля истинная скаска начинается, — продолжил повествование Козлов. — Нашёлся в полоне казачьем немец, что, желая спасти жизнь себе да семье своей, рассказал, что в Олав-крепости[110] сторожа мала, человек сто, а воинских припасов, кормов и прочего добра запасено видимо-невидимо. Да брался тот немчин також провести воев мимо свейских караулов. Вот атаман Корела да с ним пятьсот охочих людей и двинули по речке Узерве, через каменный гребень, мимо высоких порогов. Нежданными свалились казаки на Сава-городок,[111] который есть посад при каменной крепости. День тот вышел праздничным да базарным. Многих похватали казаки на торгу, почитай никто из посадских на остров к кремлю не убежал. Також попались в полон жёны стражи и самого белифа Олав-крепости.
Рассказчик перевёл дух, хлебнул мёда и продолжил:
— Начал тогда Ондрейка-атаман со свеями, что в осаду сели, торг вести. Мол, ежель не дадите окуп богатый за баб да ребятишек своих, всех под саблю пущу. А сам малый отряд в обход кремля, под крутым бережком пустил. Долго он с белифом рядился, начал некоторых жёнок отдавать, а как на задах Олав-крепости пальба началась, так он с людьми своими верными в бой кинулся. Предмостье же и воротный проезд забиты были выкупленными из казацкого полона, они при начале драки в кремль-то и кинулись. Так что ни из пушек стрелять, ни ворот завалить свеям не мочно стало. Таковым-то обычаем и взяли казаки да новгородцы неприступную Олав-крепость. Истина иль лжа сказанное, пущай каждый сам решает.
— Если б не донской атаман, а московский дворянин сей подвиг сотворил, быть бы ему при руке великого государя и ходить в думных чинах, — хлопнул рукой по колену поверивший рассказу Бакшеев. — Донцу и полушки в награду может не достаться, за счастье, чтоб взятую добычу не отняли.
— Почему же так? — пришла пора удивляться мне.
— Не любы вольные казаки боярину Борису Фёдоровичу Годунову, оттого опалу на них кладёт царь Фёдор Иванович, — начал объяснять Афанасий. — Супротивятся атаманцы русским острогам в Поле, разбойничают на Волге, оттого не в почёте на Москве вольница степная.
— Вроде в войско казаков всегда зовут, — не понимал я этого выверта политики.
— Казак казаку рознь, — наставительно заметил рязанец. — Есть служилые по украйнам, есть донские верховские да низовые, гребенские да яицкие, волжские да литовские черкасы. Пока война идёт, в них нужда великая, их деньгами, хлебом да зельем жалуют. Утихнет лихое время — припомнят им воровские дела, царёвы насады у Волжских гор[112] разбитые, да острог Воронежский сожжённый.
— С Воронежем-то что случилось? — заволновался я о судьбе этого города, бывшего в прошлой жизни столицей моей малой родины.
— В позапрошлом годе воровские черкасы и донцы спалили его, воеводу князя Долгорукого Иван Ондреевича, прозвищем Шибан, убили, — пояснил Бакшеев.
