О том, что воровские шайки бесчинствуют в Каракумах, Зуфар знал.
Еще в Келате старец Юсуф Ади, не особенно таясь, делился с ним замыслом контрреволюционных кругов. Но Зуфар не представлял себе размеров калтаманского разгула. Только здесь, на колодцах Джаарджик, он понял, что трагедия у колодцев Ляйли - это не только его личная трагедия, а трагедия всех трудящихся, всего народа.
До сих пор Зуфаром в его поступках руководил прежде всего инстинкт самосохранения. События обрушились на него такой лавиной, что он был беспомощной песчинкой. Ему оставалось только защищаться, но сейчас, сидя на цветной кошме, стиснутый шелкохалатными тушами вождей пустыни, он вдруг удивительно ясно осознал, что он не просто пастух Зуфар, рабочий, матрос, а Зуфар - гражданин Советского государства. Что у него, Зуфара, есть не только свой очаг, в котором он разжигает из хвороста каждый вечер огонь, а что его долг разжигать огонь в очагах всего народа и не давать остывать в них горящим углям... Он понял, что такое любить Родину, и он понял, что любит свою Советскую Родину и не даст ее в обиду. Он мыслил выспренне и торжественно, но вполне искренне. Страх исчез, и Зуфар с удивлением почувствовал, как растет в нем гордость, гордость за себя, за то, что он, Зуфар, - советский человек. Он смело поднял глаза и увидел под величественными папахами из белой шелковистой шерсти жалкие, искривленные страхом лица забывших свою важность вождей. Он видел их лоснящиеся и скрипящие при малейшем движении малиновые шелковые халаты. Он обратил внимание, что шелк пропылился и пропитался потом, ибо вожди скакали по пустыне уже много дней так, точно за ними гнались все джинны пустыни. Да, главари калтаманов совсем не походили на победоносных завоевателей.
Да и то, что Зуфар услышал сейчас, очень мало походило на победоносные клики торжества.
Когда Зуфар протиснулся в круг калтаманов, они молчали. Взгляды всех были обращены на сумрачного Джаббара ибн-Салмана, который пристально и, как показалось Зуфару, ненавистно смотрел на сидевшего на почетном месте благообразного, с холеным лицом, судя по одежде и шапке, салора с берега Аму-Дарьи. Очевидно, шел спор, начало которого Зуфар не слышал.
Благообразный салор вдруг поднял голову, и по рядам вождей прошел шепот: "Сеид Батур заговорил. Слушайте Сеид Батура!"
Удивительно тонким для такого большого мужчины голосом Сеид Батур пропищал:
- Что такое! Мусульмане против мусульман... Мусульмане дерутся... Львы! И с кем? Удивительное дело! С нами, мусульманами. Светопреставление! Туркменский полк порубал Мамеда Отан Клыча! Великого храбреца Мамеда Отан Клыча! Мусульмане против мусульман. Кто рассказывал, кто болтал, что в туркменском полку трусливые пастухи, сыновья рабов, а? Светопреставление!
Явно, Джаббар ждал от Сеид Батура, прославленного калтамана, совсем другого. Он поморщился и приказал:
- Эй, позовите писца!
Подошел еще совсем молодой человек в такой же высокой папахе, как и у всех.
- Садись, пиши! - приказал Джаббар. - Пиши: "Мусульманам - воинам туркменского полка. Братья мусульмане, не поднимайте меч на мусульман. Храбрость свою направьте на нечестивых большевиков. Послушайтесь! Не послушаетесь, жестоко расправимся с упрямцами..." Всё. А вы, Сеид Батур? Где ваши воины? Почему они за границей?.. Почему их нет здесь?
Он замолчал, готовый выслушать ответ, но Сеид Батур только закряхтел и не раскрыл даже рта.
Зыркнув на него глазами, маленький подвижный туркмен заносчиво сказал, стараясь говорить медленно и важно:
- Я Караджа Тентек...
Он обвел всех сидящих взглядом, готовый насладиться впечатлением, произведенным его именем, но никто даже не посмотрел на него.
- Говорите, Караджа Тентек! - устало сказал Джаббар.
- Я Караджа Тентек из Серахса! Я, Караджа Тентек, заставил большевиков дрожать. Я напал на аул. Я повесил своими руками вероотступника учителя, я вырвал из живота его жены неродившегося ублюдка, я сжег кооператив, я угнал сто сорок баранов из колхоза, я...
- Брось!.. Брось хвастать...
Все повернули головы на хрипловатый голос. Резкие слова выкрикнул молодой ахунд* с глазами фанатика.
_______________
* А х у н д - духовное лицо.
Поправив на голове белоснежную чалму, он бесцеремонно прервал Караджу Тентека:
- Ну и что? Подумаешь! Посмотрите на него! Он повесил учителя, зарезал беременную женщину! Храбрец... Все прыгнули - и черепаха прыгнула...
Караджа Тентек попытался возразить, но ахунд брезгливо продолжал:
- Мои воины налетели на колхоз Урта Яб. Били мы нагайками "актип" до смерти, мясо с ребер лохмотьями рвали, прикончили уполномоченного посевкома, отрезали голову секретарю сельсовета... Дайхан покалечили, на колхозных лошадей и верблюдов погрузили зерно и увезли. О! Пророк приказал идти на отступников войной, предать пламени их жилища, истребить их посевы, разорить нечестивые колхозы! В дым развеять!.. Все по-божески сделали! И что же? Думаете, разогнали колхоз?.. Чепуха! Увы... эти большевики твердокаменные. Пять дней назад я поехал в Урта Яб. Прошел со дня погрома лишь месяц, а колхоз стоит на месте... Дайхане собирают урожай, а нас встретили пулями... Ослабела вера в людях!
И он осторожно коснулся окровавленной повязки, высовывавшейся из-под чалмы.
- Говоришь ты много, ахунд, - сказал мрачно подслеповатый, рябой от оспы знаменитый своими набегами и фанатизмом Овез Берды Караул Беги из Андхоя. - Слова похожи на золото, а в самом деле медь. Не знаешь славы настоящего аламана. Или полное обращение, или полное истребление! На кровь неверных надо смотреть не содрогаясь, приучайся! Так завещал пророк!
Но Зуфар не мог равнодушно слушать. Похвальба калтаманов вызывала тошноту. Несколько раз порывался он вскочить и бросить им в лицо гневные слова. Но его так тесно сжали, что он не мог шевельнуться. А когда он выкрикнул "Собаки!", голос его потонул в шуме. Все вожди говорили разом. Пьяные от ярости, они кликушески вопили, расхваливая свои подвиги: разорили железнодорожную станцию, убили столько-то, напали на хлопковую базу Порсы, разграбили кооператив, сожгли столовую, опустошили дома советских служащих, убили трех сотрудников аулсовета, по дороге в Кок Чага ограбили и убили семь человек, зарезали председателя батрачкома, разгромили ветеринарный пункт, повесили фельдшера, напали на караван с хлебом у Бахардена, застрелили счетовода, угнали четыреста верблюдов, сожгли новую школу, повесили молодую учительницу: пусть будет неповадно девушкам-туркменкам учиться у кяфиров-урусов...
Они долго похвалялись, сводили счеты со степной беднотой, с черной костью, задумавшей порвать путы рабства и пошедшей в колхозы строить жизнь без баев и господ. Особенным красноречием отличались калтаманы-старики. Они потрясали высохшими, похожими на черные сучья руками и звали к старине, к временам аламана, когда жители пустыни знали только саблю и ружье, презирали всякую работу и заставляли трудиться на себя персидских невольников и всякую черную кость, а сами проводили время в сладостных утехах с черноокими рабынями и в охоте на джейранов и куланов. Стараясь перекричать шум и гам, какой-то столетний, но еще крепкий с виду бахарденский старик пронзительным голосом вопил:
- Эй вы, сардары! Вспомните, старики, мы ходили по колено в персидской крови и только радовались и веселились! Аламан! Аламан! Наши кони топтали Дерегез и Хаф, Кучан и Буджнурд, Хиву и Мешхед. Нас боялись персидские губернаторы. Бухарский эмир платил нам дань... Сто, двести, тысяча всадников собирались осенью. Земля дрожала от ударов копыт. Аламан! Аламан! Караваны верблюдов везли захваченную добычу в Каракумы. Губы аульных красавиц расцветали в улыбке, глаза загорались от блеска серебра и драгоценностей. Две тысячи, три тысячи рабов за один набег вели на базары Хивы, Бухары, Герата... Когда я шел по базару Мешхеда, сам полицмейстер передо мной склонялся в поклоне. Эй вы, храбрецы, чем вы хвастаете?! Аламан! Аламан! На черную кость, на большевиков! Нас ждет добыча. Все неверные - враги ислама и составляют "мир войны"! Имущество неверных добыча воинов! Женщина - собственность сражающегося... Пленных мужчин надлежит убить. Так написано в коране. Сардары, я вижу добычу... я вижу золото и деньги, я вижу красавиц наложниц. Вас ждут богатые города, лежащие перед вами, как беспомощная невольница, покорная, полная сладострастия! Аламан! Аламан! Аламан!
Писклявый голос Сеид Батура вдруг острием бритвы врезался в раскаты баса старца и испортил все впечатление от его речи:
- Кричишь, старик? Где твои мусульмане? Где твой ислам? Почему мусульмане-туркмены передрались с мусульманами-казахами? Почему бехелинские баи перервали глотку мангышлакским баям? Эх, старик, старик, видишь ты плохо... слышишь плохо. Рта людям глиной не замажешь... Где твой ислам? Почему туркмены Ташауза не идут в аламан, а? Потому что в колхозах им лучше. Хлеб сильнее молитвы. Ты даешь туркменам молитву и ружья, а большевики - хлеб и оружие. Кто сильнее?.. А кто нам помогает? Гератский губернатор, что ли, помогает? Вор твой губернатор... Сеид Батур захватил в иолотанском совхозе пару жеребцов, сотню племенных баранов и телят, а губернатор тут как тут... От добычи Сеид Батура сразу ничего не осталось, даже сала помазать губы не осталось. Жеребцов и телят губернатор оставил себе, а баранов подарил начальнику Чардаринского уезда Абдулла-хану... Вот какой добрый мусульманин губернатор!.. Собачий хвост, хоть семь лет держи в колодке, а прямой не станет. Эх, старик, остается нам идти в пустыню и варить себе похлебку из дерьма! Вот какой мусульманин наш друг губернатор, вот какой газий, вот как он воюет с большевиками!
