всегда ли школа обогащает литературой, поэзией, искусством духовную, эмоциональную жизнь своих юных питомцев?
Нет, для множества школьников литература – самый скучный, ненавистный предмет. Главное качество, которое усваивают дети на уроках словесности, – скрытность, лицемерие, неискренность.
Школьников насильно принуждают любить тех писателей, к которым они равнодушны, приучают лукавить и фальшивить, скрывать свои настоящие мнения об авторах, навязанных им школьной программой, и заявлять о своем пылком преклонении перед теми из них, кто внушает им зевотную скуку.
Я уже не говорю о том, что вульгарно-социологический метод, давно отвергнутый нашей наукой, все еще свирепствует в школе, и это отнимает у педагогов возможность внушить школярам эмоциональное, живое отношение к искусству.
Поэтому нынче, когда я встречаю юнцов, которые уверяют меня, будто Тургенев жил в XVIII веке, а Лев Толстой участвовал в Бородинском сражении, и путают старинного поэта Алексея Кольцова с советским журналистом Михаилом Кольцовым, я считаю, что все это закономерно, что иначе и быть не может. Все дело в отсутствии любви, в равнодушии, во внутреннем сопротивлении школьников тем принудительным методам, при помощи которых их хотят приобщить к гениальному (и негениальному) творчеству наших великих (и невеликих) писателей.
Без энтузиазма, без жаркой любви все такие попытки обречены на провал.
Теперь много пишут в газетах о катастрофически плохой орфографии в сочинениях нынешних школьников, которые немилосердно коверкают самые простые слова. Но орфографию невозможно улучшить в отрыве от общей культуры. Орфография обычно хромает у тех, кто духовно безграмотен, у кого недоразвитая и скудная психика. Ликвидируйте эту безграмотность, и все остальное приложится.
Глава VIII
«Наперекор стихиям»
Молчат гробницы, мумии и кости, —
Лишь Слову жизнь дана…
Иван Бунин
I
Письмо незнакомой читательницы:
«Нынче летом жила я в Мисхоре. На морском берегу невдалеке от меня расположилась обнаженная красавица. Глядя на нее с восхищением, я невольно повторяла стихи:
Все в ней гармония, все диво…
Каждая линия ее прекрасного тела была так благородна, что нельзя было не вспомнить античную статую. Через три дня красавица заговорила со мной и сразу показалась мне уродиной. Слова ее были такие:
– Ну и взопрела я на этом пляжу!»
И мне вспомнился другой такой же случай.
Какая-то «дама с собачкой», одетая нарядно и со вкусом, хотела показать своим новым знакомым, какой у нее дрессированный пудель, и крикнула ему повелительно:
– Ляжь!
Одного этого ляжь оказалось достаточно, чтобы для меня обозначился низкий уровень ее духовной культуры, и в моих глазах она сразу утратила обаяние изящества, миловидности, молодости.
И я тут же подумал, что, если бы чеховская «дама с собачкой» сказала при Дмитрии Гурове своему белому шпицу:
«Ляжь!» —
Гуров, конечно, не мог бы влюбиться в нее и даже вряд ли начал бы с нею тот разговор, который привел их к сближению.
В этом ляжь (вместо ляг) отпечаток такой темной среды, что человек, претендующий на причастность к культуре, сразу обнаружит свое самозванство, едва только произнесет это слово.
Что, например, хорошего мог я подумать о том престарелом учителе, который предложил первоклассникам:
– Кто не имеет чернильницы спереду, мочай взад!
И о студенте, который сказал из-за двери:
– Сейчас я поброюсь и выйду!
И о той любящей матери, которая на великолепнейшей даче закричала дочери с балкона:
– Не раздевай пальта!
И о том прокуроре, который сказал в своей речи:
– Товарищи! Мы собрались здеся вместе с вами, чтобы навсегда покончить с уродствами нашей жизни. Вот здеся перед вами молодой человек…
И о том директоре завода, который несколько раз повторял в своем обращении к рабочим:
– Нужно принять девственные меры.
Тамбовский инженер С. П. Мержанов сообщает мне о неприязни, какую он почувствовал к одному из своих сослуживцев, когда тот написал в докладной записке:
«Отседова можно сделать вывод».
«Так же я хорошо понимаю, – продолжает т. Мержанов, – известного мне студента, который сразу охладел к любимой девушке, получив от нее нежное письмо со множеством орфографических ошибок».
Очень поучителен случай, рассказанный основателем ленинградского ТЮЗа, маститым режиссером А. А. Брянцевым. Ему позвонили из школы:
– Вам звонит преподавательница…
– Не верю, – прервал Александр Александрович и повесил трубку на рычаг.
Через минуту снова звонок, и снова:
– Вам звонит преподавательница…
– Не верю! – И трубка опять повешена.
В третий раз звонок:
– Товарищ Брянцев, вам звонит преподавательница. Почему вы не верите?
– Не верю, чтобы преподаватель мог так неправильно говорить – звонит (а не звонит), – ответил в последний раз А. А. Брянцев.
Повторяю: прежде, лет пятьдесят назад, грешно было бы сердиться на русских людей за такие извращения речи: их насильственно держали в темноте. Но теперь, когда школьное образование стало всеобщим и с неграмотностью покончено раз и навсегда, все эти ляжь и мочай не заслуживают никакого снисхождения.
«В нашей стране, – справедливо говорит Павел Нилин, – где широко открыты двери школ – и дневных и вечерних, – никто не может найти оправдание своей неграмотности».
Поэтому никоим образом нельзя допустить, чтобы русские люди и впредь сохраняли в своем обиходе такие уродливые словесные формы, как булгахтер, ндравится, броюсь, хочем, хужее, обнаковенный, хотит, калидор.
Или сорняки более позднего времени: бронь, инциндент, я заскочу к вам на пару минут и т. д.
II
Правда, наш язык до сих пор ощущается многими как некая слепая стихия, которой невозможно управлять.
Одним из первых утвердил эту мысль гениальный ученый В. Гумбольдт.
«Язык, – писал он, – совершенно независим от отдельного субъекта… Перед индивидом язык стоит как продукт деятельности многих поколений и достояние целой нации, поэтому сила индивида по сравнению с силой языка незначительна».
Это воззрение сохранилось до нашей эпохи.
«Сколько ни скажи разумных слов против глупых и наглых слов, как ухажер или танцулька, они – мы это знаем – от того не исчезнут, а если исчезнут, то не потому, что эстеты или лингвисты возмущались» – так писал еще в 20-х годах один даровитый ученый.
«В том и беда, – говорил он с тоской, – что ревнителей чистоты и правильности родной речи, как и ревнителей добрых нравов, никто слышать не хочет… За них говорят грамматика и логика, здравый смысл и хороший вкус, благозвучие и благопристойность, но из всего этого натиска грамматики, риторики и стилистики на бесшабашную, безобразную, безоглядную живую речь не выходит ничего».
Приведя образцы всевозможных речевых «безобразий», ученый воплотил свою печаль в безрадостном и безнадежном афоризме:
«Доводы от разума, науки и хорошего тона действуют
