на артиста советского кино, – не очень твердо стоящий на ногах, зато имеющий под камуфляжным ватником медали, засаленные, но вполне телегеничные. Были найдены и другие кандидаты, достойные представить в лицах оскорбленное население восемнадцатого участка: выстроившись на сугробах, будто гордые защитники снежного городка, они растянули за углы ломаемые ветром ватманские лозунги (двое никак не могли разобраться и менялись местами, чувствуя в порядке слов на ватмане какой-то неясный подвох), – а журналисты, будто команда штурмующих, суетились внизу. Кто-то бежал на Клумбу узкой, как у щуки, драповой спиной, выметывая петли кабеля на сдобренный окурками вытертый снег, рядом художник ответственно испытывал мегафон, свистевший и дудевший, иногда разражавшийся какими-то лающими вибрациями.
«Так, сняли, хорош, – деловито командовал толстый телевизионщик, катая алым, будто звездочка, маленьким ротиком разжеванную спичку. – Теперь минут пятнадцать синхрона, где эта кругалевская команда?» «Там, внизу, сидят звонят, – доложила активистка в сверкающих очках. – Часа полтора как заперлись, все никак не наговорятся». «А выкурить их оттуда? Стучать не пробовали?» – осведомился телевизионщик, наклоняясь обширным телом над мрачным провалом. «А то не пробовали», – обиделась активистка, махая рукой на размазанную дверь.
В это самое время в холодном полуподвале загремел, как целый трамвай, тяжелый черный телефон. Регистраторши вскинулись, точно спросонья, Марина, уронив пальто и стул, схватила трубку. «Марина Борисовна? Соединяю с Шишковым», – послышался сквозь какое-то миниатюрное радио голос доброй секретарши. «Спасибо, да, я слушаю», – заторопилась Марина. «Только что приехал, очень на нервах», – сообщила, приблизив тихий голос, хозяйка профессорского офиса, и вслед за этим в трубке длинно заиграли механические гаммы. «Да! Марина? Вы где?» – прервал дидактическую сладкую музыку далекий, будто космонавт, и, как почудилось Марине, чем-то перепуганный Шишков.
Стараясь говорить раздельно и подбирать простейшие слова, Марина обрисовала обстановку возле бывшего штаба; в трубке шуршала и свербила какая-то раздраженная точка, и Марине казалось, что это маленький Шишков злится на своем конце телефонного провода, будто потревоженный соломинкой электрический шмель. Ей совсем не нравилось, что Шишков ни разу ее не перебил. В трубке уже зудело целое воспаление, шмель, словно жирная опасная личинка, обвивал непрочную соломину, и у Марины обильно, так, что замаслилась трубка, вспотела ладонь. «Понимаете, агитаторы ждут, что мы начнем выплачивать премии прямо сейчас, – поспешила она закончить свое сообщение. – Я не знаю, что им говорить, их там собралось не меньше трехсот человек, мы с сотрудниками уже два часа ждем неизвестно чего фактически взаперти». «Значит, ждете, – профессор внезапно приблизился, достиг натуральной величины и словно уселся, закинув ногу на ногу, за соседней стенкой. – И чем вы занимаетесь, позвольте спросить?» – «Я посчитала, сколько мы должны агитаторам, – упавшим голосом ответила Марина, чувствуя профессора где-то за спиной. – Надо что-то делать, ведь доставать такую немыслимую сумму…» – «Думаете, надо?» – насмешливо произнес профессор. «А как?» – растерялась Марина, глядя сквозь этот дикий разговор на своих регистраторов, чьи измазанные желтым светом одутловатые лица были наморщены от внимания, точно все они разом собирались чихнуть. Тут же, ощутив под сердцем яму, Марина поняла, что, если она назовет профессору точную цифру, между ними что-то непоправимо оборвется.
«Ну? Куда вы там пропали? – окликнул ее саркастический Шишков. – Уж не собираетесь ли вы, Марина Борисовна, выбивать из меня эти ваши долги?» – «Я… Ну что вы… Просто я хотела сказать…» – Марине померещилось, что вот сейчас, сию минуту, профессор положит свою неемкую холодную ладонь на ее открытую шею.
«Ну хорошо, оставим это, – профессор снова был собран и целеустремлен. – Вы, Марина Борисовна, кажется, хотели работать на телевидении? Вот туда и приходите завтра часам к десяти, будем решать все наболевшие вопросы. Аренда на помещение штаба закончилась позавчера, соберите у сотрудников ключи и сдайте моему секретарю».
Скользкая пикающая трубка словно сама собой упала на рычаги, и телефон теперь смотрел на Марину мертво, будто выставленная на стол баранья голова. Надо было выходить самой и выводить людей. Была минута, когда Марина вдруг ощутила себя истинной дочерью своего орденоносного отчима: это было как принесенная ветром и тут же поскользнувшаяся на какой-то фальшивой ноте духовая маршевая музыка. Некоторое время ушло на сборы: регистраторы выдергивали из столов грохочущие дребеденью легкие ящики, заворачивали в газеты сложенные бутербродами разношенные туфли, спешно прополаскивали кружки ржавой шипучей водой. Наконец колонна из шести человек была готова выступать; сумка Марины отяжелела от грубо звякавших ключей, а самая слабонервная из женщин, та, что некогда упала в обморок из-за пропавшей из-под локтя банковской упаковки, держала в объятиях горшок с многоступенчатым алоэ, и осьминожьи щупальца зеленого питомца доверчиво качались у нее на поднятом плече.
Как только Марина оттянула на себя железным голосом вскрикнувшую дверь, на нее одновременно с дневным ослепительным воздухом упал скрипучий и хриплый, почему-то отчасти конский шум толпы. Человеческие ноги, к которым она поднималась по шершавым скошенным ступеням, несколько пятились, заплетаясь в венок. Когда же Марина оказалась наверху и вступила в человеческий круг, прямо ей в лицо с угрожающим шелестом, щелканьем, механическим клекотом полетели те самые призрачные птицы, что всегда вылетают из фотоаппаратов, когда фотограф нажимает на кнопку. Пригибаясь под этим атакующим плеском (острое крыло плашмя скользнуло по щеке, другая тварь, невесомая, будто комок сухого бурьяна, запуталась коготками в растрепанных волосах), Марина заслонилась от корреспондентов вскинутой ладонью, как однажды видела в каком-то журнале про знаменитостей. «Когда ваша структура рассчитается с агитаторами?» – «Был ли запланирован заранее обман избирателей?» – «Вам удалось связаться по телефону с депутатом Кругалем?» Вопросы, выкрикиваемые на разные голоса, сопровождались выдвижением мохнатых и губчатых микрофонов, а из самого большого фотоаппарата, размером с ходики, то и дело выбрасывалась на пружине яйцевидная, вроде «Киндер-сюрприза», икающая кукушка. «Сегодня денег не будет, это точно. Дальше не знаю», – произнесла Марина осипшим, как бы спеленутым голосом в ближайший микрофон, чувствуя, что за спиной у нее пустеет, и значит, женщины успевают смешаться под шумок с обманутыми избирателями, стоящими плотной гармошкой, словно и их построили для коллективного снимка. «Что вы думаете о возможном пересмотре результатов выборов?» – вылез плечом из тесноты главная гордость студии «АРМ-ТV», ухоженный мальчик с дивными, словно маслом напитанными ресницами и прекрасными руками прирожденного карманника. «Выборы состоялись», – твердо ответила Марина смутному прежнему знакомому, краем уха слыша, как за спинами прессы агитаторы пытаются скандировать, плохо собираясь голосами, неразборчивый лозунг – но лозунг, путаясь в лишних слогах, никак не раскачивается. «Все, снято!» – заорал, делая пухлой рукой энергичные отмашки, толстый режиссер неопределенной студийной принадлежности, одетый, как всегда, в короткую стеганую курточку, придающую режиссеру сходство с гроздью синих воздушных шариков, и, судя по изжеванной спичке во рту, как
