сообщали до следующего утра.
А у Пита на час как раз назначена встреча с Эвелиной Станиславовной. И когда дикторы подрагивающими голосами долгожданную, но неприятную весть объявили, Пит на кафедру все-таки позвонил. Попросил секретаршу соединить с хозяйкой, переспросил, состоится ли рандеву. «Почему ж нет?» – отвечала та совершенно трезвым голосом.
Профессор Степанова цену Борыкину знала. Плут, прохиндей, деляга и сибарит. Научные способности минимальны. Почему ж она его к себе взяла? Во-первых, просил за него лично его отец – а ведь Ростислав Адамыч был ни много ни мало начальник главка в министерстве. Во-вторых, сам Петя Борыкин так раболепствовал перед ней, так угодничал, что ей это даже милым показалось. И, наконец, вспомнилось, что подобные люди тоже в науке нужны: сумеют пробить, достать, словчить, сговориться. Вот и приходилось унавоживать довольно бесплодную почву, которую представлял собой творческий потенциал товарища Петра Борыкина, расцветками собственных идей, подходов и методов.
По поводу смерти Брежнева Эвелина не переживала. Никаких иллюзий у нее не было, и она была уверена, что все будет идти и дальше, как идет, – вот только как-то приструнить дряхлеющую систему надо, а то слишком разболтались все снизу доверху, а через это даже в областных городах масло и тощие куры продаются только ветеранам да по «приглашениям», а колбасные электрички каждое утро катят в столицу из Калинина, Калуги, Владимира и Рязани…
Пит ехал на встречу с завкафедрой на метро, и не замечал следов горя или уныния по случаю кончины вождя. Никто не плакал. Правда, никто и не смеялся, многие маленько ошарашенными выглядели, отгораживались друг от друга газетами с траурными рамками. Что будет дальше, Пит не знал, но, разумеется, надеялся на лучшее. Было немного знобкое чувство неожиданной свободы – вроде как пришел с утра в школу, а тут говорят: бац, директор умер, идите гуляйте, где хотите.
Странно, но смерть – так часто бывает – сделала людей более доверительными друг к другу, более откровенными. Сблизила их. Вот и после получаса научных разговоров в кабинете у завкафедрой, когда она подарила ему пару неплохих идей, Пит откинулся на спинку стула и, по обыкновению похохатывая и юмористически кривя губы, начал. Он давно собирался об этом сказать Степановой, только все подыскивал подходящий случай.
– Мы с вами, Эвелина Станиславовна, давно знакомы – правда, заочно. Точнее, вы о нас ничего не знали, но мы-то да.
– О чем вы?
И он рассказал ей: как семь лет назад они с Антоном Рябинским ломали стенку на кафедре и обнаружили там письмо, адресованное Эве.
– Письмо? Мне?!
– Да, да! Там было написано красивым мужским почерком: моя, мол, тетрадь, хранится на твоей, Эва, даче, на чердаке под такой-то половицей. И я так понимаю, что в конце концов эту тетрадь вы с Антоном нашли?
– А что же то письмо? Где оно? Что с ним?
– Его Рябинский себе взял. Я так понимаю, что после той находки он, хе-хе, очень хотел отыскать адресата. Вас то есть. И вот в итоге, кажется, нашел.
Пит с удовольствием наблюдал, как меняется, закаменевает лицо профессорши. Он давно хотел заложить друга перед Степановой. А то какого черта: Тошка втерся к ней в доверие, получил, без роду, без племени, распределение на кафедру. Вдобавок сношал профессорскую дочку! Не слишком много ему? Не пора ли Антона этого укоротить, на место поставить, а не то слишком раздухарился!
Перед Эвелиной Станиславовной разом открылась картина во всей своей отвратительной наготе. Значит, все, что творил мальчик Антон Рябинский, – все было неискренне, специально! Все делалось только для того, чтобы войти к ней в доверие! И эта зимняя починка аккумулятора в мороз! И поездка к ней на дачу! И прочее! Да он, наверное, и Любку соблазнил только для того, чтобы стать своим, втереться, получить тетрадь, которая ему никогда не принадлежала и к которой он никакого отношения не имеет?! А потом – попасть на кафедру, продолжить исследования Кости Порядина. Какой же подлец!
Довольный произведенным эффектом и ошеломлением Степановой, Пит откланялся.
Антон
Немедленно после Ленинграда Антона послали в колхоз. Обычно так все работало: за очевидной халявой следовала какая-нибудь гадость. Вот только непонятно: когда инженеру заниматься своей непосредственной работой, ученому – делать открытия, изобретателю – изобретать?
Советское сельское хозяйство никак не могло обойтись без науки: студентов, аспирантов, доцентов с кандидатами. В колхозы-совхозы-овощные базы отправляли на день или на месяц: собирать капусту или свеклу, перебирать яблоки или помидоры, теребить лен или убирать хлопок.
В тот раз Антон кормил буренок. Выглядело это так. В коровнике, по проходу меж двух рядов стойл, где мычали и жевали коровки, медленно ехал погрузчик. В кузове у него была навалена гора вонючего силоса. Поверху этого силоса стоял в сапогах Антон с вилами в руках. Погрузчик на минуту притормаживал. Молодой ученый вонзал вилы в силос и бросал питательную смесь коровам, справа и слева от него.
К вечеру Антон добирался до комнаты в совхозном общежитии без сил, с больными руками и весь омерзительно пропахший силосом. Рабочую одежду он выкидывал проветриваться на улицу, а сам шел мыться. Никакой душевой предусмотрено не было. Он грел в воду в титане, а затем сам себя поливал в тазу из кружки.
И так – целый месяц. Никому он не писал, не звонил. И ему никаких корреспонденций не поступало. Люба, их прощание на перроне Московского вокзала, их ночи в гостинице на Старо-Невском – все стало казаться невсамделишным, будто красивым кино производства студии «Ленфильм».
Когда он вернулся домой в родительскую квартиру на «Ждановской», первым делом отмылся от мерзотного силосного запаха, который, казалось, въелся в каждую пору, клеточку и волосинку на теле. Рабочую одежду, в надежде, что она проветрится, выкинул на балкон. Однако даже за целый месяц амбре не покинуло ее, и штаны, гимнастерку и свитер пришлось затолкать в мусоропровод.
Наконец, он позвонил Любе.
Домой ей (они с Ильей снимали квартиру) она звонить категорически запретила: «Илюха страшно ревнив!» («Еще бы, рыльце-то у него в пушку», – прокомментировал тогда Антон и получил от Любы болезненный тычок под ребра.) Оставалось звонить на работу, но и там Илья оставался заведующим лабораторией, и следовало официальным голосом просить ее по фамилии.
После колхоза полагались отгулы, и он надеялся, что Люба выкроит время, уйдет из-под мужниного наблюдения, и они сходят днем куда-нибудь. А может, удастся залучить ее к себе в квартиру на «Ждановской» – или она что-то придумает с «Войковской» или маминой дачей.
И вообще! Он ведь ей сделал
