Со смертью Амурата III (6 января 1595 г.) могущество султанши Баффо не только не уменьшилось, но в лице сына ее Магомета III она была настоящей государыней и правительницей империи. По ее совету Магомет ознаменовал восшествие свое на престол удавлением девятнадцати своих братьев и утоплением десяти одалык, оставшихся после Амурата в интересном положении. Это зверство, по мнению Баффо, было необходимо для застрахования нового султана от возможного свержения которым-нибудь из его сводных братьев. Усыпляя в своем сыне всякое стремление к деятельности государственной пирами, праздниками и ласками его многочисленных наложниц, Баффо управляла империей с умом и тактом, которым мог позавидовать и даровитейший государственный человек. Она перед Роксоланою имела то важное преимущество, что, не ограничиваясь единственно семейными интригами, неустанно занималась политикою. Подвиги Магомета III в Венгрии и взятие в этой стране многих городов и крепостей напомнили ей времена Солимана. Известие, полученное Магометом об открытии обширного заговора в Константинополе, побудило его поспешить возвращением в столицу и здесь учинить суд и расправу. Душою заговора, как оказалось, был младший сын Баффо Селим, намеревавшийся (без ведома матери) свергнуть брата и провозгласить себя султаном. Баффо могла бы вымолить ему прощение, но она не пощадила мятежника, и Селим был удавлен (1600 г.). Казнь Селима, нимало не устрашившая заговорщиков, заставила их только быть осторожнее, и заговор тлел, как огонь под золою. Главной целью мятежников было удаление Баффо от всякого соучастия в государственных делах и предоставление полной власти самому султану. Баффо имела возможность отвратить готовившийся бунт, уступив желанию народному, но властолюбие ее поглотило в ней все прочие чувства человеческие; эта женщина, тогда еще не дряхлая (ей было 42 года), держалась за кормило правления со старческим упрямством и готова была предпочесть смерть своему уничижению. Положение султана было почти отчаянное; победитель венгров и австрийцев дрожал и перед своей матерью, и перед народом. Он не мог не сознавать, что требования последнего более нежели основательны, что женщина во главе правительства страны, религия которой лишает женщину всяких прав человеческих, — явление безобразное… При всем том Магомет был еще настолько человеком, чтобы не быть убийцею своей матери. Заговор между тем, распространяясь по всем областям империи, проник в азиатские области и угрожал страшной революцией. Народ сам по себе не отважился бы на восстание, если бы не находил надежной поддержки в янычарах. Бунт вспыхнул летом 1602 года почти одновременно в европейских и азиатских владениях султана. В течение нескольких дней Константинополь представлял страшную картину пожаров, грабежей, резни и всех ужасов, с которыми неразлучно сопряжены бунты и в образованнейших европейских государствах. Толпы янычар, окружив султанский дворец, требовали от Магомета выдачи им головы ненавистной Баффо и ее приспешников, т. е. всех членов дивана… Кровавое зарево пожара на небе было как бы отражением крови правых и виноватых, ручьями лившейся по улицам Константинополя. Султан в отчаянии метался по чертогам сераля; сановники, дрожа всем телом, ожидали решения своей участи; одна Баффо — женщина! — была истинным героем в эти решительные минуты. Ободряя малодушных, напоминая сыну о прямой его обязанности силою усмирить бунтовщиков, не входя с ними ни в какие соглашения, Баффо в то же время распоряжалась защитою входов в сераль незначительными отрядами телохранителей. Она припоминала тот роковой день двадцать шесть лет тому назад, когда, взятая в плен корсарами, она была увезена в неволю; как, представленная Амурату, она с первого взгляда очаровала его и из простой невольницы сделалась любимой султаншей, царицей, властительницей Оттоманской империи. Бунт и осада дворца напоминали Баффо морскую битву с корсарами: тогда вместо погибели она нашла счастье… Неужели теперь ее ожидают позор и смерть?
— Выдай нам султаншу и всех ее рабов! — ревели янычары под окнами.
— Чего они требуют?! — повторял Магомет, ломая руки.
— Моей головы, — досказала Баффо. — Что же? Выдай!
— Никогда!..
— Так отвечай же им, как они того заслуживают: пулями и ударами ятаганов!..
— Пули и ятаганы есть и у янычаров! — угрюмо отвечал Магомет.
— Что же ты намерен делать?
Султан с глубоким вздохом опустил голову на грудь, в которой кипел целый ад, а сердце замирало от негодования к мятежникам и виновникам мятежа; из последних Баффо едва ли не была главною виновницею. Магомет не мог не сознавать, что та воля, которую взяла султанша при' его покойном отце, которую и сам он дал своей матери, — вот в чем заключался главный источник бунта, принявшего наконец ужасающие размеры. Пришло время высказать матери все, что в течение семи лет накопилось на сердце Магомета.
— Когда мои войска, — начал он, устремив на Баффо суровый взгляд, — овладели венгерской крепостью Агрией, начальник янычаров, вопреки обещанию пощадить гарнизон, перерезал гяуров до единого человека… За это я велел отрубить ему голову, и янычары не только не возмутились, но еще прославляли мое правосудие!
— Помню я это, — отвечала Баффо, — и, вероятно, ты не забыл что я одобряла твой справедливый поступок.
— Сегодня та же справедливость требует от меня новых жертв и я принесу их справедливости.
Султанша вздрогнула, в голосе Магомета звучала небывалая решимость.
— Кем же ты пожертвуешь? — спросила Баффо.
— Теми, которые беспрекословно повиновались тебе, угнетали народ и довели его до мятежа. Что же касается до тебя самой, оставляя тебе твой титул, дав тебе соответствующее титулу твоему содержание, я попрошу тебя удалиться в загородный дворец Кутайи и навсегда отказаться от управления царством Оттоманским… Таково мое решение, и оно непреложно!
Могущество Баффо было разрушено в прах, и с этого дня она исчезла с политического горизонта. Визирь и многие паши, по повелению султана, были повешены, и смерть их усмирила народное волнение, по крайней мере, в Константинополе… Мятежи в азиатских областях еще продолжались по самый день смерти Магомета III — 9 декабря 1603 года.
Старинная летопись, из которой мы почерпнули данные для нашего рассказа, умалчивает о последних годах жизни султанши Баффо… По всем вероятностям, она спокойно умерла в своем заточении, припоминая минувшее свое могущество и падение. Биография этой замечательной женщины наводит на мысль об уживчивости человека вообще, женщины в особенности, с самыми неприятными обстоятельствами. Баффо в самый день своего плена могла умереть подобно римской Лукреции; но она предпочла позорную жизнь геройской смерти; будучи наложницею султана, она могла умертвить его в своих объятиях, но и на это не была способна венецианка, сумев из своих позорных цепей выковать себе корону и быть царицею именно в том государстве, в котором царский трон недоступен женщине.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
