Читаем без скачивания Химера - Джон Барт

В: Нет, сэр.

О: Это вопрос?

Документ этот расстроил меня не меньше, чем нежелание моих студентов следовать Схеме. Мы теперь накануне моего сорокового дня рождения, страница перед стр. 1; на этот конкретный лекционный свиток я возлагал особые, радужные надежды; запечатанный оттиском Химеры, он был надписан Б от П: Начать в Середине Нашего Жизненного Пути; впервые столкнулся я с ним за двадцать лет до этого, при обстоятельствах, на которых стоило бы остановиться подробнее; свежевыданная замуж Филоноя приняла его за посмертный свадебный подарок от свежеумершего Полиида, который испустил дух при обстоятельствах, на которых и т. д., и истолковала надпись на нем как указание открыть его либо в средней точке моей жизни, либо на полпути нашей семейной жизни. В любом случае, исходя из календаря Полиида, означало это тридцать шесть лет - просрочено уже четыре года! Я отложил эту штуку много лет назад, потом забыл о ее существовании, и вот теперь она вполне объяснимым образом подвернулась мне под руку, когда я копался этим утром у себя в свиточном ящике, вместо моего собственного текста этой последней в первоприливной серии лекции. На грани краха обнаружить, что это такая мешанина! "Спихните меня, господа, вы же хорошо ко мне относитесь, изгоните меня из города, заставьте скитаться кругом, сердце снедая себе, убегая следов человека и т. д., пока я не обрету свой апофеоз в пандан к Мировой Оси или Пупу Земли: в расщепленной надвое роще, скажем, где дуб одинокий растет на скале, расколотой первым ключом, что питает последний поток, к морю бегущий с вершины того ли холма иль другого". На большее ты, Полиид, не способен?

- Вот как это было. Когда я, оставив под собой Галикарнас, перешел на планирующий спуск к Ликии, Пегас вдруг во весь опор ринулся по какой-то вычурной кривой и с радостным ржанием принялся кружить вокруг, как я решил, султана над невзрачным вулканом, постепенно к нему приближаясь, словно мотылек к пламени свечи, пока я не начал бояться, как бы нам вверх тормашками там и не сгинуть. Когда мы наконец приземлились и мир перестал вращаться, я обнаружил, что мы находимся внутри самого кратера - все-таки бездействующего, если не считать дыма, выбивающегося из небольшой пещеры; там какой-то старый безбородый чувак в плаще из змеиной кожи, да-да, все верно, зажигал по одному листы бумаги и бросал их через дыру внутрь, где они и сгорали, в огромной диспропорции к огню выделяя дым. При виде Пегаса этот тип запаниковал - и не удивительно: волей-неволей мы прижали его к стенке, и Пег подцепил его зубами за загривок. Чтобы сподручней было цепляться за узду, я держал письмо Прета во рту; потерял его, когда завопил "тпру"; в следующий миг человек исчез, а во рту у коня очутилось это письмо; еще через мгновение, когда я его оттуда выхватил, выяснилось, что я держу все того же, на сей раз по-дамски свесившего с Пегаса ноги на сторону старика, а тот держит письмо. "Я - романист-неудачник, - поспешно пробормотал он, - работа всей жизни, пятитомный roman fleuve - какое там, скорее уж треклятый океан; литагент не хочет его и касаться; читаю его вслух диким зверям и сжигаю по странице за раз. Никогда до сих пор не приманивал крылатого коня; горные львы по большей части - на такой-то высоте; изредка, снизу - старые козлы и т. п. Де де да де де".

- Пегас же теперь вместо этого держал во рту - и безмятежно жевал, пока я не вмешался - амулет. "На меня это повесил какой-то прохожий пророк, - лгал Полиид, - со словами, что я должен попробовать что-нибудь по типу мифа, сейчас это самое то, три повести в одном томе: одна, скажем, о Персее и Медузе, одна о Беллерофоне и Химере, одна о…" Я вцепился в него: "Полиид". - "Ну да, так его и звали, - сказал Полиид, - имел дочку, та дико торчала на этом парнишке Беллерофоне; сказал, все бродит вокруг и вопит день-деньской: Беллер, мол, Беллер и все такое. Ты же Беллерофон, ведь так? Говорил, нужно повесить эту безделушку себе на шею, и она принесет мысли и фантазии куда как лучше прежних. Что слышно от твоей матери?" Увидев, что тереблю я его от радости, он сознался, что он и есть Полиид, и поздравил меня с тем, что я добился Пегаса, с удовольствием восприняв это как свидетельство, что его ходатайства за меня перед Афиной не пропали втуне. Фатальный амулет и в самом деле продолжал существовать и в эти дни - Пегаса привлек скорее запах диких кобылиц, чем гиппоман, - и, если бы я сделал ему одолжение, подкинув обратно в ликийскую столицу, где он нынче подвизался на службе у царя Иобата, он был бы счастлив от него избавиться, чтобы в будущем не оказывать помех навигации.

- "Говоришь, ты не слышал никаких новостей из Коринфа?" - "Только, что мать тебя арестовала. За что?" - "Неприглядное, надо сказать, дельце", - сказал Полиид и зашвырнул амулет в пещеру. Дыма стало поменьше. "Бедная женщина, у нее, боюсь, просто крыша поехала. Я объяснил ей, что рано или поздно ты вернешься востребовать царство, думаешь, это ее хоть немного приободрило? Ничуть не бывало! Патриархальный заговор, заявила она, сексуальный империализм и т. д. Упекла меня в кутузку - да в какую, прямо в донжон. Я решил превратиться в свою собственную камеру, чтобы стражники решили, что я удрал, и оставили дверь открытой, чтобы я и в самом деле мог удрать. Но что-то пошло наперекосяк: обратился я - вот здесь, на этой горе - в свирепую монстрицу и едва не сожрал живьем сам себя, пока не сумел пойти на попятную. Конечно, не в пространственном смысле". Лучшее объяснение, какое можно дать имевшему место явлению, продолжал он излагать, пока мы на крыльях неслись в столицу Ликии, состояло в том, что Гермес, знаменитый пройдоха и изобретатель алфавита, обожает, должно быть, к тому же каламбуры и розыгрыши: в соответствии с нынешней своей тенденцией обращаться в документы, Полиид превращался не прямо в свой крепостной застенок, а опосредующе, в магическое послание, излагающее его цель: я - камера. Обнаружив себя вместо этого огнедышащим чудищем с головой льва, телом козы и змеиным хвостом, обитающим в пещере потухшего вулкана, прозываемого Гора Химера, на ликийско-карийской границе, ему оставалось только предположить, что бог сплутовал на близости имен камера - Химера. Но на том, что он чуть не загнулся при переводе, беды его не кончились: Полиид столь неистово отделился от чудовища, что его воз-обретение человеческого облика (за вычетом волос и двадцати килограммов) не затронуло Химеру, как он ныне звал свое случайное порождение,- первый, насколько он знал, подобный случай за всю историю магических превращений, и он воспринимал это со смешанными чувствами. С одной стороны, предвидя, что карийский царь Амисидор попытается приспособить зверюгу как новое тайное оружие для охраны издавна оспариваемой границы, он был способен заблаговременно предупредить Иобата и утвердиться при ликийском дворе в качестве спецминистра обороны; с другой - обязан был не только скрывать свою собственную ответственность за существование Химеры, но и совершать тайком время от времени вылазки к кратеру, чтобы подкормить тварюгу кипой-другой специально составленных успокоительных заговоров, до тех пор пока не сможет найти лучшего способа ее нейтрализации.

- "На том и порешим, - заключил он, - ты хранишь мой маленький секретик, а я сохраню твои", - под которыми он подразумевал, само собой разумеется, мою ответственность за смерть Главка и брата. "Ты, как я погляжу, выучился читать и писать?" - показал он на письмо. Я сознался, что нет, если не считать случайной полудюжины букв алфавита. "Тем лучше, - сказал он, - все беды от букв - Q.E.D.! Посмотри, куда нас завел фокус с метриками! Я доставлю письмо за тебя. А что внутри, не догадываешься?"

- Я покачал головой и из чувства стыда выложил по собственной инициативе только, что совершаю для царя Прета своего рода очистительный подвиг, возможно и не необходимый, но в любом случае небесполезный в качестве пробного, какие бы подвиги ни ждали меня впереди. По его предложению мы для пущего эффекта приземлились прямо на главной площади Тельмесса. Восхититься Пегасом собралась целая толпа, не заставил себя ждать и двор; Полиид несколько раз поклонился и представил нас Иобату, описав меня как в прошлом своего протеже, а ныне многообещающего легендарного героя. Царь был сердечен, расспрашивал об Антее и внучках, поблагодарил меня за письмо и настоял, что мы будем пировать в мою честь девять дней, прежде чем его распечатать. Он представил меня своей младшей дочери Филоное, шестнадцатилетней студентке местного Университета, специализировавшейся по мифологии (хотя у нас тогда не было соответствующего факультета, только пара спецкурсов), которая, смущаясь, попросила поставить ей на конспекте автограф. Как мог тщательно, я вывел заглавную печатную Бету забавным пишущим орудием, которое подал ей Полиид: оканчивавшейся не то свинцом, не то грифелем палочкой, которая оставляла за собой на вещах отметины. Очаровательная девушка, то застенчивая, то дерзкая, за обедом она сидела рядом со мной и поведала, что девятидневные замашки папаши доводят ее до белого каления - сама она вскрывает свою почту в ту же секунду; упрашивала описать поподробнее ее крохотных племяшек, которых ей до смерти хотелось навестить; призналась во всепоглощающей страсти, которую испытывала к изучению мифологии; спросила у меня, не зайду ли я к ней на выпускной семинар, если она утрясет это с преподавателем, - не нужно ничего готовить заранее, просто поболтать с ребятами о том о сем и т. д., особенно наседала она на меня, домогаясь каких-нибудь подробностей из частной жизни Персея, ее фаворита из остающихся на поле современников.