Читаем без скачивания Ничего особенного (сборник) - Виктория Токарева

Нина Георгиевна растерянно, однако с живым интересом смотрела на своего ученика. И ребята тоже не знали определенно, как отнестись к этому заявлению: хихикать в кулак или гулом взреветь, как стадо носорогов. Они на всякий случай молчали и глядели на Дюка: те, кто сидел впереди, развернулись и смотрели с перекрученными телами. А те, кто сзади, смотрели в удобных позах, и даже умный Хонин не смог найти подходящего комментария, хотя соображал изо всех сил, у него даже мозги скрежетали от усилия.

– Ну ладно, Дюкин, – сказала Нина Георгиевна. – Это классное собрание, а не клуб веселых и находчивых. Я не хотела, Дюкин, тебя обидеть. Просто ты должен подумать о себе сам и подтянуться. У тебя впереди долгая жизнь, и я не хочу, чтобы ты вступал в нее ленивым и безынициативным человеком. И семья тоже совершенно тобой не интересуется. Твоя мама ни разу не была на родительском собрании. Почему? Неужели ей неинтересно знать, как ты учишься?

– Она знает, – сказал Дюк. – Она дневник подписывает.

– Дневник – это дневник. Неужели ей не важно мнение учителей?

«Совершенно не важно, – хотел сказать Дюкин. – У нее свое мнение». Но этого говорить было нельзя. Он промолчал.

– Садись, – разрешила Нина Георгиевна. – Елисеева.

Оля Елисеева поднялась из-за парты, одернула платье.

– Ты неделю не ходила в школу, – сказала Нина Георгиевна. – И вместо справки от врача принесла записку от родителей. Скажи, пожалуйста, как я должна к этому отнестись?

Елисеева пожала круглым плечом.

– Все остаются мыть полы и окна, а тебе нельзя руки мочить в холодной воде. Всем можно, а тебе нельзя.

– У меня хроническое воспаление легких, – сказала Елисеева с оттенком высокомерия. – Меня берегут.

– А знаешь, как воспитывали детей в Спарте? – поинтересовалась Нина Георгиевна.

– Знаю, – ответила Елисеева. – Слабых сбрасывали со скалы в пропасть.

Пример был неудачный. Получалось, что Елисееву тоже не мешало бы спихнуть в пропасть, чтобы не замусоривала человечество. Нина Георгиевна решила привести более современный пример.

– Между прочим, в Америке даже дети миллионеров во время летних каникул работают мойщиками, официантами, сами зарабатывают себе на хлеб. На Западе, между прочим, детей держат в ежовых рукавицах.

– А в Японии детям разрешают все! – обрадованно встрял умный Хонин. – И японцы тем не менее самый воспитанный народ в мире.

Хонин был не только умный, но и образованный и постоянно обнаруживал свои знания, однако не нравился девчонкам, потому что его лицо было покрыто юношескими вулканическими прыщами.

– Что ты предлагаешь? – спросила Нина Георгиевна.

– Я? – удивился Хонин. – А что я могу предложить?

– Если бы ты был на моем месте, то какой метод воспитания ты бы выбрал?

– Как в цирке. Современная дрессировка.

Все засмеялись, кроме Нины Георгиевны.

– Метод кнута и пряника? – спросила Нина Георгиевна.

– Это устарелый метод, – ответил Хонин. – Современная дрессировка предлагает метод наблюдения. За животным долго наблюдают, выявляют то, что ему нравится, а потом развивают и поощряют именно то, что ему нравится. Минимум насилия над личностью.

Нина Георгиевна посмотрела на часы. Наблюдать, выявлять и поощрять было некогда. На Дюкина и Елисееву ушло двадцать минут, а впереди еще тридцать человек, и если тратить по десять минут на каждого, уйдет триста минут, а значит, пять часов. Этих пяти часов у Нины Георгиевны не было. Ей еще надо было забежать в магазин, купить продукты, потом поехать в больницу к своей маме, потом вернуться и взять из детского сада свою маленькую дочку. А вечером проверить тетради и сварить еду на завтра, потому что мама после операции и ей нельзя есть ничего позавчерашнего.

– Ну ладно, – сказала Нина Георгиевна. – Спарта, Япония, Америка, цирк… Чтобы к концу четверти все исправили двойки на тройки, тройки на четверки, а четверки на пятерки. Иначе мне за вас попадет!

Она собрала тетради и пошла из класса.

Все вскочили со своих мест, стали с грохотом выдвигать из парт свои портфели. А Светлана Кияшко подошла к Дюку и сказала:

– Я в прошлом году дала Ленке Мареевой пластинку, последний диск «Аббы», а она мне до сих пор не отдает.

Мареева раньше училась в их классе, а потом перешла в другую школу, с математическим уклоном.

Как выяснилось, никакого особенного уклона у Мареевой не оказалось, просто ездить стало дальше. Дюк был убежден: если в человеке должно что-то выявиться, оно и так выявится. А если нет – никакая школа не поможет. Поэтому лучше сидеть на одном месте и ждать.

– Ну и что? – не понял Дюк.

– Давай сходим вместе, – предложила Кияшко. – Может быть, она отдаст?

– А я при чем? – удивился Дюк.

– Так ты же талисман.

– А-а… – вспомнил Дюк.

Он совсем забыл, что он талисман. Ему захотелось сказать: «Да я пошутил. Какой я, на фиг, талисман?» Но тогда Кияшко спросила бы: «А кто же ты?» И получилось бы – никто. Нуль. Пустое место. А кому хочется осознать себя пустым местом, тем более что это действительно очень может быть. Природа отдыхает. Если бы он бегал на дистанцию, как Булеев, или был умный, как Хонин. Или красивый, как Виталька Резников из десятого «Б». Если бы его что-то выделяло среди других – талант, ум, красота… Но ничего такого у Дюка действительно не было. Он был только маминым счастьем. Ее талисманом. Может быть, этого достаточно для мамы, но недостаточно для него самого. И для всех остальных тоже недостаточно.

– Ладно, – сказал Дюк. – Пойдем. Только не сегодня. Завтра. Сегодня я не могу.

Дверь открыла Ленка Мареева. Она была красивая на лицо, но толстая на фигуру. Фигура у нее была как цифра «восемь». Один круг на другом.

К ее ногам тут же подбежала пушистая беленькая собачка и, встав на задние лапы, суетливо крест-накрест задвигала передними. Видимо, для баланса. Так ей было легче устоять.

– Ладка, фу! – отогнала Ленка собаку.

– Что она хочет? – спросил Дюк.

– Хочет тебе понравиться, – объяснила Мареева.

– Зачем?

– Просто так. Чтобы тебе приятно было. Ты чего пришел?

– По делу.

– Проходи, – пригласила она в комнату.

Но Дюк отказался.

Единственно, увидел в полуоткрытую дверь, что у них в комнате стоит кухонная мебель.

– Какое дело? – спросила Мареева, потому что Дюк медлил и не знал, с чего начать.

– Отдай Кияшке пластинку, – начал он с главного.

– Не отдам, – коротко отрезала Мареева. – Мне под нее танцевать удобно. Я под нее кайф ловлю.

– Но Кияшке, может быть, под нее тоже танцевать удобно?

– Это моя пластинка. Мне Кияшко подарила ее на день рождения. А потом пришла и заявила, что ее родители ругают, и потребовала обратно. Так порядочные люди не поступают.

Дюк растерялся: забирать подарки обратно действительно неприлично. Но и задерживать их силой тоже нехорошо.

– А ты бы взяла и обиделась, – предложил Дюк.

– Я и обиделась, – сказала Мареева. – И перестала с ней общаться.

– И отдала бы пластинку, – подсказал Дюк.

– Еще чего! Что же, я останусь и без подруги, и без пластинки? Так у меня хоть пластинка есть!

Дюк понял, что дела его плохи. Мареева диск не отдаст и будет по-своему права. Достать эту пластинку – нереально, во всяком случае к завтрашнему дню. И значит, завтра выяснится, что никакой он не талисман, а нуль и к тому же трепач.

– А давай поменяемся, – предложил Дюк. – Я тебе дам фирменный пояс. С пряжкой «Рэнглер». А ты мне диск.

– А где пояс? – заинтересовалась Мареева.

– Щас принесу. Я мигом.

Дюк побежал вниз по лестнице, поскольку лифта в пятиэтажке не было, потом через дорогу, потом два квартала – мимо школы, мимо детского сада, мимо корпуса номер девять, мимо мусорных ящиков. Вбежал в свой подъезд. Тихо, как бы по секрету, вошел в свою квартиру.

Мама разговаривала по телефону. Она умела разговаривать по четыре часа подряд, и все четыре часа ей было интересно. Она подняла руку ладонью вперед, что могло означать одновременно: «подожди, я сейчас» и «не мешай, дай мне пожить своими интересами».

Дюк кивнул головой, как бы проявляя лояльность к ее интересам, хотя раньше, еще год назад, ни о какой лояльности не могло быть и речи. Стоял обоюдный террор любовью.

Дюк на цыпочках прошел в смежную комнату, достал из гардероба пояс, который был у них с мамой общим, она носила его на джинсовой юбке. Кстати, и пояс, и юбка тоже перепали из далекой Америки и тоже достались не новыми, хорошо послужившими старым хозяевам. Но кожа и джинса – чем старше, тем благороднее. Виталька Резников, например, специально тер свои новые джинсы пемзой, чтобы они приняли бывалый вид. А с ними и сам Виталька – этакий полуночный ковбой.

Дюк взял пояс, надел его под куртку. С независимым видом прошел в прихожую.

– Я тебя уверяю, – сказала мама кому-то в телефон, – все будет то же самое.

Дюк кивнул маме головой, и это тоже можно было понять двояко: «подожди, я сейчас» и «не мешай, дай мне пожить своими интересами. У тебя свои, а у меня – свои». Он вышел на лестницу. Оттуда – на улицу. И обратно – мимо мусорных баков, мимо корпуса номер девять, мимо детского сада, мимо школы – два квартала, потом через дорогу. Потом без лифта на пятый этаж.